На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Я же не поп, чтобы, как на рождество, делать мне подношения,— твердил Кастусь.— Просто хочу знать, как кто живет.

Одновременно он дал наказ бабке Марье, чтобы та не принимала от местных теток никаких подарков. Но спустя несколько дней заметил, что суп на столе стал наваристее, а в жареной бульбе, которую сторожиха подавала на ужин, ему раз и другой попалось мясо.

— Бабка Марья, скажите, будьте добры, что сегодня за праздник?

— Праздник? Да вроде никакого нетути.

— А почему и обед был с мясом и ужин? Взяли, поди, у кого-нибудь без моего ведома?

Старая клалась и божилась: ни у кого она ничего не брала, а просто обменяла мешок жита, положенный учите­лю в счет ссыпки, на сало и мясо. Не век же на постном сидеть. Да и вон как паничок спал с лица. Что ему мать скажет, когда на рождество приедет домой?

Помимо шкальных дел, было у люсинского учителя еще одно занятие. Когда гасили лампу в доме лесничего, а сторожиха крепко засыпала на печи, Кастусь доставал из ящика стала заветную тетрадку, в которой вел дневник. Перед сном он тщательно заносил в дневник впечатления дня, описывал встречи, интересные факты шкальной жиз­ни, свои мысли о соседке. Иногда записи получались длинными и многословными, а иной раз ограничивались све­дениями о погоде и меткими полешуцкими словечками и присловьями (когда-нибудь пригодятся). Были тут сценки и зарисовки из местного быта. Разумеется, Кастусь вел днев­ник для себя. Боже борони, чтобы туда сунул нос чужой человек! На бумагу ложилось все, что он думал о хатовичских и люсинских знакомых. И конечно же, как уже было сказано, он не мог обойти вниманием Ядвисю. Встречи с нею были мимолетными, но оставили заметный след. Вот и сей­час она гостит где-то на Гродненщине, а ее светлый облик лишает молодого учителя покоя, заставляет чаще биться сердце. Есть в дневнике описания пейзажа, много места уделено лесу, тому, как он выглядит поздней осенью, когда желтый лист устилает землю, а сами деревья как бы затаи­лись в ожидании холодов и снега. Целая страница посвя­щалась дубу, стоящему по дороге на Сельцо, сразу за корч­мой. Под пером Кастуся могучее дерево представало ска­зочным живым существом, воюющим один на один со злыми силами: «Дуб весь обратился в слух и внимание, следит за грозным дыханием тучи. Ему не впервой воевать с ветрами. Он только присматривается, с какой стороны ждать нападения...»

Задумал также Кастусь написать этнографический очерк о деревне, куда забросила его судьба. В свое время еще Федот Андреевич Кудринский предлагал ему попробо­вать силы в этой области. Работа над очерком, помимо всего прочего, заставит глубже познакомиться с жизнью и бытом полешуков, с материальной и духовной культурой жителей этого края, куда еще робко проникала цивилиза­ция с ее положительными и отрицательными сторонами.

Пока шло накопление фактического материала. Учи­теля интересовало все: народные обычаи, отношение полешука к богу, нечистой силе, к магии слова, орудия труда, жилище и его, так сказать, наполнение. Но особенно нерав­нодушен был Кастусь к местным песням, сказкам, пого­воркам — к той духовной атмосфере, в которой проявля­лось мировоззрение человека, его отношение к жизни и природе.

На все события и явления полешук смотрел по-своему, сквозь призму многовековой традиции, в которой запечат­лелась его вера в добрые и злые силы. Жить на свете надо так, чтобы и бога славить, и черта не прогневать. Все хоро­шее на свете — от бога, все плохое — от черта. Но если найти подход к нечистому, умело с ним жить, знать его зловредную натуру, то можно с ним поладить и он уже будет не страшен. Так смотрела на мироздание, в частности, бабка Марья...

Уже на первом месяце своего пребывания в этой полес­ской глуши Кастусь сделал запись в тетрадке, на обложке которой было старательно выведено: «Деревня Люсино». Писал сначала по-русски, и вступительная часть далась ему сравнительно легко. Это было общее географическое опи­сание деревни и ее окрестностей. Но когда перешел к запи­си легенд, объяснявших происхождение названий Яшукова гора и Шведова гора, возникли неожиданные трудности. В русском пересказе легенд пропадал характерный полешукскин колорит, то своеобразное восприятие событий далекого прошлого, что отложилось в сознании именно здешнего жителя, и точная передача языка, очевидно, была тут немаловажным фактором.

Но местным говором Кастусь еще как следует не овла­дел, да и ухо его, привычное к речи родного Наднеманья, не все принимало в полешукеком диалекте...

Еще больше трудностей встало перед Кастусем, когда он взялся за большое прозаическое произведение из жизни учителей. Писал его тоже по-русски, назвал «Один из сот­ни», а позднее — «Школьный труженик». В основу заду­манной повести были положены собственные впечатления: приезд в Люсино, первые шаги на учительском поприще. Михал Андреевич Сошкин — это сам Кастусь Мицкевич. Своего героя автор щедро наделял собственными чувства­ми, собственным восприятием окружающего. Назвав себя Сошкиным. Кастусь хотел взглянуть на самого себя и на свою деятельность как бы со стороны и с отдаления. Но как тут было обойтись без показа внешней среды, детей? Естественно, в это все и уперлось. Если описательные моменты, пейзажные зарисовки становились в строку по­вести легко, то с диалогом творилось что-то несуразное. На первых порах взрослые и дети говорили у него по-рус­ски, и тогда терялся не только колорит, но и вся соль, весь своеобразный юмор. Диалог получался сухим, неинтерес­ным и бесцветным. Тогда он давал простор местной речи — и всё оживало. Но возникала другая опасность: вещь рас­падалась на части, из которых одна писалась по-русски, вторая — на местном диалекте, и органической связи между ними не получалось. Автор чувствовал это.

Другое дело, когда Кастусь брался за белорусские сти­хи. Тут все становилось на свои места, строка звучала легко и естественно.

Служыў тады я ў пана,

Якраз пайшоў год на Яна.

Сеў пад дубам адпачыць,

Аж тут чорт бяжыць...

Так начиналась небольшая поэмка «Страх». Начал он писать ее под впечатлением преданий о привидениях и обо­ротнях, которых наслышался дома от дядьки Антося и уже здесь от сторожихи — бабки Марьи. Эх, не знала старая, что было у учителя на уме, когда он допытывался о про­делках и ухищрениях нечистой силы.

Смерть отца

На рождество Кастусь съездил проведать своих. В Альбути никаких особых новостей не было, жизнь там шла привычной колеей. Одно только тревожило всю семью: в лесничестве ходили слухи, будто пан Рачковский соби­рается перебросить Михала в Темные Ляды. Место там неплохое, лесничовка тоже