На простор - Степан Хусейнович Александрович

это,— сказал Болтуть и добавил: — А как прочтешь, отвези эти книги в Пинск. Я дам тебе адрес столяра Янкеля. Он, кстати, твой земляк, родом из Столб­цов... Скажешь, я прислал. Он тебе даст на время что-нибудь другое...

После отъезда друга Кастусь вечера напролет просиживал над нелегальными книжками. Сосредоточенно читал, размышлял над прочитанным, делал выписки. Это было для него открытием нового мира. Как будто он ходил до сих пор впотьмах, а теперь вдруг откуда ни возьмись пробился свет и он ступил на тропу, озаренную солнцем. Правда, до мно­гого он доходил еще раньше своим умом, о многом думал так же, как было написано в этих книгах. Трезвый ум подсказывал, а жизненные обстоятельства вынуждали крити­чески смотреть на некоторые стороны общественного устройства. Но здесь он впервые встретился с тем, чтобы об этом говорилось вслух, без оглядки. Из этих книг сле­довало, что царь и вся царская свора — это кровопийцы, пьявками впившиеся в живое тело народа. Рабочие и крестьяне — вот истинные творцы всех богатств на земле, но пользуются этими богатствами помещики и фабриканты. Книги раскрывали всю хитрую механику сбора налогов, распределения национального дохода, в них говорилось, сколько расходует царский двор, какая часть бюджета идет на армию и что остается на просвещение.

Особый интерес вызнала книжка «Пра багацтва и беднасць». Кто ее автор — неизвестно, только сказано, что это перевод с украинского. Правописание несколько свое­образное, в частности передача йотированных гласных, но общее звучание фразы довольно близко было к складу народной речи. Кастусь несколько раз перечитал ее вслух, ловил звучание белорусского книжного слова, пробовал его, так сказать, на зуб: «Пакуль будуць багатыя і бедныя, пакуль бедныя будуць рабіць на багатых, а багатыя наймаць бедных,— да той пары ніякай волі няма... Што б была воля, для гэтага сялянам павінна належаць уся зямля, бо яны на ёй працуюць; работнікам трэба фабрыкі, заводы і розныя інструменты, бо яны, а не паны зрабілі гэтыя фабрыкі ды заводы. Калі так будзе, то тагды і настане воля...»

Кастусь так увлекся нелегальной литературой, что заси­живался иногда далеко за полночь. Некоторые книги читал по нескольку раз, в других перечитывал наиболее яркие и острые места.

— Что это вы, паночку,— не раз спрашивала бабка Марья,— все сушите да сушите мозги? Вон соседские па­ненки жалуются, что совсем перестали навещать их. Разве так можно?

— Можно, бабка, можно! — отшучивался Кастусь.— Не только можно, но и нужно,— чтобы девчата не очень-то нос задирали... Если б ты, бабуля, знала, какие есть ин­тересные книги, и про девчат забудешь...

— Не знаю, сынку,— отвечала сторожиха.— Не умею читать.

—Давайте я стану вас учить.

— Нет, голубок! Глаза уже не те. Да в могилу и без грамоты пустят...

В один погожий и ласковый весенний день нежданно-негаданно свалилась на Кастуся горькая весть. Он был на уроке, когда подъехал на санках староста Роман Круглый и осторожно постучал кнутовищем в окно. Кастусь поднял голову и увидел у него в руке конверт. Письмо! С упавшим сердцем, словно в предчувствии недоброго, выбежал на крыльцо, взял конверт, надорвал, пробежал первые строчки. В глазах потемнело, повело в сторону. Чтобы не упасть, оперся на косяк. Не верилось в то, о чем извещал дядька Антось: «...неделю тому похоронили отца».

Кастусь не помнил, как он вернулся в класс, отпустил учеников по домам и снова достал из кармана конверт. Дядька Антось писал, что отец проболел недели две и умер 23 февраля. Владик ездил в Столбцы к знакомому телеграфисту, чтобы тот дал телеграмму на разъезд Люсино. Телеграмма, видно, не дошла, ибо их, Кастуся и Юзи, на похороны не дождались...

Поднял полные слез глаза и только тут увидел, что в классе сидит Юзя и испуганно смотрит на него.

— Нет, Юзя. нашего таты,— тихо проговорил Ка­стусь.— Неделя, как похоронили. А мы с тобой ничего не знали.

На плач Юзи пришла из кухни бабка Марья. Она тоже прослезилась и тут же принялась утешать:

— Жаль батьки, да плачем своим, дороженькие, вы ему уже не поможете. Такова божья воля, паночку милый. Вы как-то спрашивали, для чего мы на свете живем. Так вам скажу. Живем мы на свете, чтобы горе мыкать, стра­дать и помереть. Чаше всего, когда еще дети не стали на свои ноги... Сколько же годков вашему батьке?

— Пятьдесят три всего.

В тот же вечер, едва на сердце немного отлегло. Кастусь сел за письмо. Начал с утешений, а закончил вопросами. Почему раньше не написали, что отец при смерти? Выслу­шивал ли его доктор? Какую он признал болезнь? Что ре­шили делать с купленной землей?

Долго не было ответа Встревоженный молчанием, Кастусь уже боятся, как бы там, в Альбути, не стряслось еще какой беды, и собирался уже хоть на денек съездить домой, но тут наконец получил долгожданное письмо. Дядь­ка Антось писал коротко: надо переезжать в Смолярню, сейчас у них самые сборы, на днях выедут на новое место.

Кастусь уже собрался было в дорогу, но потом пере­думал: какая там от него помощь, если приедет на один день? Даже толком поговорить не удастся. Лучше дождать­ся пасхи, тогда можно будет поехать почти на всю неделю, расспросить обо всем, посмотреть на те Темные Ляды, где находится урочише Смолярия.

Домашние хлопоты

Так Кастусь и поступил.

За два дня до праздников кучер пана лесничего подки­нул учителя и его сестру на полустанок в Мальковичи, где останавливался утренний поезд. На Люсинском разъезде делал остановку только вечерний, а провести ночь в дороге не хотелось. Поэтому Кастусь решил добираться в Мальковичи, чтобы в этот же день еще засветло попасть в Столбцы.

Весна на Полесье в тот год началась рано, но только в последнюю неделю начала наконец спадать вода. Грязи и воды еще хватало, и пока ехали до Мальковичей, несколь­ко раз чуть не поплыли вместе с возком.

Под вечер Кастусь с Юзей шли через лес в Смолярню. Они уже знали, что мать с ребятами и дядька Антось пе­реехали. Догадывались, чего им стоили переезд и устройство на новом месте. Все бы не беда, будь с ними отец.

С такими мыслями Кастусь поднялся на пригорок и кивнул Юзе: передохнем. От Столбцов до Смолярни не­далеко, и он взял с собою чемодан. Казалось бы, что в нем за груз: гостинцы братьям и сестрам, платок маме, табак «Стамболь» дядьке Антосю,— а рука заболела. Вон уже и панская усадьба, а там поблизости и лесничовка,