На простор - Степан Хусейнович Александрович

само собою складывается стихотворение. Идет пешком в Пинск, и за дорогу, гля­дишь,— есть несколько строф. Вечером, прежде чем уснуть, не раз и не два встанет, чтобы записать новые строки. Боль­ше того: иногда во сне рождались белорусские стихи...

Правда, сам Кастусь на свои эти опыты с белорусским языком смотрел с некоторым недоверием. Может, ему толь­ко кажется, что это неплохо, ибо нет под рукой стихов других поэтов? Стихотворение на русском языке можно было сравнить, не говоря о Фете или Тютчеве, хотя бы с поэтическими произведениями Надсона, Жадовской или современных поэтов Балтрушайтиса, Белого, Анненско­го. И такое сравнение всегда с очевидностью показывало, как сыры и немощны «стишки», выходившие из-под его пера.

У Кастуся была своя небольшая библиотечка белорус­ских книг: витебское издание 1898 года поэмы «Тарас на Парнасе», сборничек Янки Лучины «Вязанка», две брошю­ры, напечатанные в Лондоне,— «Хто праўдзівы прыяцель беднага народу» и «Як зрабіць, каб людзям стала добра на свеце?». Удалось раздобыть фольклорно-этнографиче­ские сборники «Пинчуки» Булгаковского и четвертый вы­пуск «Белорусского сборника» Романова. Вот и все из пе­чатного. Была еще общая тетрадь, в которую он переписывал некоторые белорусские произведения. Тетрадь эту, как и дневник, Кастусь старательно скрывал от чужого глаза. В ней были не только стихотворения Франтишека Богу­шевича, но и отдельные места из нелегальной литературы, а также запрещенные песни: «Отречемся от старого мира», «Вперед без страха и сомненья», «Не плачьте над трупами павших борцов», «Варшавянка», «Смело, товарищи, в ногу!» и другие. Кастусь сравнивает свои стихи с теми, что были напе­чатаны, и приходит к мысли: у него не хуже. А может, он слишком самоуверен и закрывает глаза на свои недостатки?

Не пытайце, не прасеце

Светлых песень у мяне,

Бо, як песню заспяваю,

Жаль вам душу скалыхне.

Я б смяяўся, жартаваў бы,

Каб вас чуць развесяліць,

Ды на жыцце як паглядзіш,

Сэрца болем зашчыміць...

Нет! Кажется, он объективно оценивает свои белорус­ские стихи. Он видит не только их сильную сторону — насыщенность социальным содержанием, но и слабую — тематическое однообразие. Почему-то получалось, что по-русски он писал об одном, а по-белорусски — о другом. И сам замечал эту раздвоенность. Картины природы, не­ясные порывы и жалобы на одиночество и неустроенность, горечь несбывшихся надежд, размышления над жизнью и смертью — вот круг тем его стихотворений на русском языке. Многое в них было не столько подсказано собствен­ными переживаниями и ощущениями, сколько навеяно про­изведениями известных русских авторов. Порою он не заме­чал, что перепевает чужое, что его рукой водят Кольцов, Суриков или кто-то еще. Потому, видимо, в его пейзажной лирике не было конкретных картин и ярких деталей бело­русской природы, оригинальных поэтических образов и находок. Лишь в одном написанном по-русски стихотворе­нии он попытался рассказать про милую его сердцу Бела­русь, выразить извечную боль белорусского селянина:

Бедный край! Убогий край!

Болота да воды!

Сирота, мой бедный край,

Пасынок природы!

..................................

Где ни глянешь — то клеймо

Нищеты, страданья...

Носят панщины ярмо

Бедные крестьяне...

Однако молодой поэт сам чувствовал и понимал, что лучше, ярче и правдивее ему удалось сказать о горькой крестьянской доле по-белорусски. Живые наблюдения, глу­бокое сочувствие мужику придавали стиху соответственную эмоциональную окраску. В этих стихах не было ничего искусственного или поддельного, это была правдивая и искренняя песня скорби.

Знал он и о том, что его белорусские стихи с интересом слушали и переписывали не только семинаристы и препо­даватели, школьные учителя, но и крестьяне. Но Кастуся всегда заботило одно: удастся ли ему пустить свои стихи на родном языке в люди, в широкий свет? Суждено ли ему увидеть их отдельной книгой, хотя бы напечатать в каком-нибудь журнале или в газете? Надежды он не терял. Осо­бенно после того, как ему в руки попали белорусские книги петербургского и лондонского изданий. Пусть их мало, на пальцах можно перечесть, но есть же, значит, люди, кото­рые такие книги пишут. Вот бы повстречаться с ними!

Не так давно встреча едва не состоялась. В марте ны­нешнего года Кастусь наткнулся в газете «Северо-Запад­ный край» на сообщение, что некий Кастрицкий собирается издавать в Минске журнал на белорусском языке под на­званием «Палессе». А потом встретил делопроизводителя пинской канцелярии Федюка. Тот подает руку и спраши­вает:

— Слыхал, Мицкевич, что в Пинске будет издаваться газета «Палессе»?

— Я читал, якобы в Минске журнал такой будет вы­ходить.

— Нет! Говорят, в Пинск приезжает издатель.

Но не появилось то издание ни в Пинске, ни в Минске. А жаль...

...Лес за окном расступился, показались станционные строения. Кастусь растолкал задремавших братьев, стал одеваться: в Лунинце пересадка на поезд в Пинск. Оттуда рукой подать до Пинковичей, где его ждут дела, дела, дела...

Петиция Скирмунту

Как и следовало ожидать, осень 1905 года была богата разными политическими событиями. Пинковичский учитель Константин Мицкевич думать не думал, что волна кресть­янского стихийного движения захватит и его. И хотя он вовсе не собирался отсиживаться в школе, оставаться лишь наблюдателем того, как просыпается и поднимается на борьбу деревня, но уж никак не надеялся, что его имя будут склонять на все лады не только в соседнем Альбрехтове — имении помещика Сигизмунда Скирмунта, что оно дойдет до ушей директора народных училищ Минской губернии действительного статского советника Акаренко и даже до самого минского губернатора Курлова.

11 октября 1905 года железнодорожники Минска под­держали пролетариат Петербурга и Москвы. Началась зна­менитая октябрьская забастовка. Замерли паровозы на Мо­сковско-Брестской, Либаво-Роменской и Полесской доро­гах, на улицах Пинска появились казаки.

17 октября 1905 года царь издал манифест, в котором обещал народам империи демократические свободы.

Сосед Кастуся, казенный лесничий Бессараб, вечером следующего дня зашел поделиться новостями:

— Ну, Константин Михайлович, новая жизнь начина­ется. Теперь будут у нас и монарх, и своя конституция. Выходит, заполучим демократию на английский лад. Рос­сияне еще раз показали Европе, на что они способны.

— Дорогой Иван Прокофьевич,— не без иронии отве­тил лесничему Кастусь,— россияне многое сделали, а еще больше сделают. Но как вы думаете, отчего так раздобрился наш царь-батюшка? Не оттого ли, что зашатался его на­сест? А насчет хваленой свободы — поживем увидим, чего она стоит. Посмотрим, какой еще номер отколет Николашка со страху...

Как в воду смотрел. Через несколько дней дошла до Пинковичей весть, что в Минске на Привокзальной пло­щади полиция и солдаты стреляли в участников митинга. Было убито около ста рабочих. Вот тебе и свобода! Потом газеты принесли сообщения о расстреле и арестах в Витеб­ске, о забастовках в Гомеле, Гродно, Барановичах, Волковыске и других городах белорусского