На простор - Степан Хусейнович Александрович

Скоро и Люсино. По сравнению с Пинковичами Лю­сино — глушь, ничего не скажешь, но надолго останется оно у Кастуся в сердце. Там он делал первые шаги на учи­тельском поприще, там встретил Ядвисю. Была ли это на­стоящая любовь? Кастусь и сам не знает. Возможно, он не­много и погорячился, поспешив оставить Люсино...

Через неделю после пасхи Кастусь поехал с тремя люсинскимн учениками, державшими экзамен за четыре клас­са начальной школы, в Лунинец. Все четверо отвечали бой­ко и уверенно, задачи решили и диктант написали не хуже других. Лунинецкий учитель Корытько только качал голо­вой, а инспектор народных училищ Кедров, присутствовав­ший на экзаменах, даже сказал:

— Могу предложить вам, Мицкевич, место получше. Из Пинковичей я перевожу Мархеля, а вас хочу поставить на его место. Как вы на это смотрите?

— Подумаю.

— Подумайте и напишите прошение на мое имя. Только не тяните долго...

Возвратившись тогда из Лунинца, узнал, что Ядвися, не попрощавшись с ним, уехала. Он сел и написал проше­ние. После того ни разу не довелось видеть ее. Не раз поры­вался съездить в Люсино, да так и не собрался. Чего ехать, если там нет Ядвиси? Видно, не судьба им встретиться!..

Люсино... Сначала показалось здание разъезда, а потом и концевые хаты деревни. Всё как было прежде, когда он ходил по этим стежкам-дорожкам. Сейчас Кастусь спокой­но рассматривает знакомые места, а когда уезжал в Пинковичи, на душе было смутно, провожал взглядом разъезд и деревню и словно чувствовал какую-то вину перед ними.

Скоро будет еще одно памятное место. Проезжал он как-то здесь и, сидя у столика, заносил в тетрадку строчки, сложившиеся в дороге. А тут вдруг налетел дождь, стал заливать через окно. Хотел было закрыть окно — не под­дается. Схватил ремни в обе руки и даже не заметил, как выронил тетрадку. Ветер подхватил ее и швырнул в болото. А в той тетрадке были семинарские стихи, поэмы «Страх», «Яшукова гора», «У костра» и еще что-то — всего не при­помнишь... Произошло это на перегоне между Люсином и Мальковичами, как раз в том месте, где речка Цна близко подходит к железнодорожной насыпи. А из вагона не выскочишь. Хоть локти кусай! Столько трудов пошло прахом. Поезд мчит себе дальше, люди в вагоне заняты каждый своим, и никому нет дела до того, что у тебя такая беда. Кое-что удалось восстановить по памяти, но многое пришлось бы писать заново, будь на это время, а главное — охота и на­строение.

Случай с тетрадкой надолго выбил из творческой колеи. Мешало писать еще и то, что порою пропадала вера в свои поэтические силы. Кастусь все чаще и чаще задавал себе вопрос: «Поэт ли я?»

Все знакомые по семинарии считали его поэтом, причем с незаурядным дарованием. При встречах всегда расспра­шивали, что он новенького написал, а когда слышали в ответ, что ему недосуг или просто не пишется, никто не верил. Петрусь Жук как-то при встрече поинтересовался:

— Старик, не твои ли это стишки напечатаны в «Журна­ле для всех»? Там есть несколько пейзажных зарисовок, подписанных М. К.

Кастусь покачал головой: нет, не его. Правда, однажды он просмотрел свои русские стихи, написанные еще в Несви­же, в Люсине и отчасти в Пинковичах, выбрал те, что наи­более, на его взгляд, удались, и впервые пустил их в люди — послал в петербургский «Журнал для всех». Было это осенью 1904 года. Интересно услышать наконец мнение людей, которые сами пишут стихи и, наверное, разберутся, что хорошо и что худо в его писанине...

Почему именно в «Журнал для всех»? Потому что тот был известен и популярен среди передового учительства и демократической интеллигенции своим критическим на­правлением, на его страницах печатались сочинения А. Че­хова, М. Горького, А. Куприна, Л. Андреева, И. Бунина и многих других русских писателей. Во-вторых, молодому поэту казалось, что этот журнал охотнее других печатает произведения начинающих авторов.

Ответ пришел через какой-нибудь месяц. С волнением взял Кастусь в руки толстый конверт. Он сразу понял, что стихи возвращают. Да, так и есть. Но в душе еще жила надежда, что одно или два стихотворения оставили, чтобы напечатать. Нет, возвратили все... Красным карандашом подчеркнуты некоторые строчки и отдельные слова, кое-где стоят вопросительные и восклицательные знаки. К рукописи приложен небольшой листок, на котором на машин­ке напечатано:

«Уважаемый г. Мицкевич!

В Ваших стихотворениях есть много свежести и чув­ства, но они иногда неудачны по отдельным выражениям, по форме. Эти стихи, если Вам удастся исправить их, ре­дакция поместит, а в дальнейшем надеется получить от Вас такие стихи, которые она охотно поместит на страницах своего журнала.

Секретарь редакции «Журнала для всех».

Дальше шла неразборчивая подпись.

Ответ редакции обрадовал Кастуся. Не беда, что его стихи, по сути дела, отклонялись. Важна была общая их оценка столичным журналом. Будь там все слабо и плохо, секретарь редакции не стал бы церемониться. Значит, есть что-то заслуживающее внимания. Кастусь был согласен с замечаниями, он и сам чувствовал, что в его русских стихах недостает естественности звучания, строка вымучена, лише­на легкости. Вот, скажем, стихотворение «Заход солнца», написанное летом 1902 года:

Луч последний догорает,

Золотя вершины гор,

И пурпуром обливает

Рощу тихую и бор.

Запад в бисере пылает,

Все в багрянце облака,

И в пурпуре засыпает

В берегах своих река.

Не то, не то! Картина заката солнца получилась очень уж общей, банальной: ни одного яркого образа, ни одной удачной рифмы. А чего стоят эти словечки: «пурпур», «би­сер», «багрянец»! Только для рифмы за уши притянута строка «Золотя вершины гор»... Иное дело его белорусские стихи. Они более звонки, просты, причем эта простота соче­тается с юмором, с улыбкой.

Люблю я слухаць шум ад таркі —

Дзяруць картофлю на бліны,

У печы піск люблю ад скваркі —

Прынадна пахнуць мне яны.

Няхай злуе айцец духоўны,

Няхай суліць мне пекла ён,—

Люблю я больш, як звон царкоўны,

Скаварады аб прыпек звон.

Было еще одно немаловажное обстоятельство. Над русскими стихами молодой поэт просиживал ночи, бился над строкой, долго искал нужные слова, заменял одну рифму другой, а стих получался сырым, многословным, каким-то суковатым. Сам сознавал, что его произведения надо еще править и править, прояснять мысль, чтобы вышло что-нибудь путное.

Белорусские стихи давались Кастусю куда легче, будто сами выливались на бумагу. Не надо было чинить насилие над строчками, мучительно искать рифмы. Сидит, бывало, в классе с учениками, а в голове