На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Ну, тетка Ганна, не поминайте лихом.

— Покидаете все же нас?

— Приходится. Послезавтра утром уезжаю на новое место.

— И мы поедем? — обрадовался Юзик.

— Все поедем. Собирайте манатки!

— На поезде? — допытывался Юзик.

— На поезде.

— А домой заедем?

— Нет, домой не удастся.

Кастусь сперва и сам думал заехать к своим, чтобы оставить братьев в Темных Лядах: без них проще обжи­ваться в новой школе. Однако прикинул: зачем тревожить мать? Она сразу догадается, что у него что-то стряслось, коль его посреди зимы переводят на новое место службы. Вот приедет он в Верхмень, устроится и тогда уж напишет, где работает и как это получилось.

Во вторник еще затемно возле школы остановился с подводой Семен Крищук. Кастусь вынес свой чемодан и узел с книгами, усадил Юзика и Михася на сани, прикрыл им ноги рядном, а сам вернулся еще раз глянуть на свою комнатушку. В здании школы было тихо: еще не кончились рождественские каникулы. Хорошо, что никто из учеников не увидит, как он уезжает. Через несколько дней приедет сюда новый учитель и школа опять оживет...

Трудно расставаться с местом, с которым столько свя­зано. Здесь просиживал он над книгами долгие вечера, а то и ночи, писал стихи, поверял дневнику свои думы. Любил и просто сидеть у окна и смотреть на заречную сторону, где зимой стыли на морозе, а летом щедро зеленели старые ивы. Сколько в этой уютной клетушке передумано, сколько сбы­лось и не сбылось его мечтаний! Потому и жаль оставлять дорогой угол. За два с половиной года сжился с этими сте­нами, с теплой печкой, у которой так радостно читалось и думалось, так легко и светло писалось. Здесь пережил он дни тревог и смятений, особенно в последнее время, когда после петиции тучи собирались Над его головой. Что ни говори, а частица души навсегда осталась в этой школь­ной боковушке.

Кастусь еще раз окинул взглядом стены, опустевший стол и вышел на крыльцо. Вышел и увидел, что около саней стоят ученики. Собралось их человек двадцать... Были тут Алесь Грилюк, Петрусь Лемеш и даже Сергей Попок, кото­рого Кастусь никак не ожидал увидеть: несколько раз осенью ставил его в угол.

— Прощайте, дети! Учитесь грамоте, учитесь доби­ваться правды. Без нее трудно жить на свете.

Вперед выступил Сергей, снял шапку:

— Спасибо вам, пане учитель, за все доброе, что делали вы для нас и для наших родителей. Мы вас никогда не за­будем. Счастливого вам пути!

У Кастуся защемило сердце, даже накатилась слеза. Он помахал ученикам рукой и вскочил в сани.

— Н-но! — взмахнул кнутом Семен Крищук.

— Счастливо! Доброй дороги! — кричали ученики.

***

Мицкевич быстро и сравнительно легко прижился в Верхмене: это было уже третье место его учительской служ­бы, а во всех школах губернии порядки и обычаи были, считай, одинаковые, даже здания походили одно на дру­гое. Берись и отрабатывай свои двадцать рублей. В новой школе была разве что одна особенность: здесь работали два учителя. Если в Люсине и Пинковичах приходилось вести все четыре класса, то в Верхмене Кастусю достались третий и четвертый. Это было уже полегче.

Кастусь с жадным вниманием следил за газетами. Хо­телось знать, куда пойдет страна, сумеет ли народ добиться перемен. Тогда, в начале 1906 года, когда Кастусь с братья­ми приехал в Верхмень, ему казалось, что еще не все по­теряно, что борьба за землю и волю, правду и народное счастье по весне разгорится с новою силой. В годовщину кровавого воскресенья — 9 января 1906 года — во многих городах страны прошли забастовки и демонстрации. Хо­дили слухи, что бунтуют латыши. Газеты приносили тре­вожные вести. Многие факты свидетельствовали о том, что волна черной реакции захлестывает Россию: в Москве ге­нерал Дубасов потопил в море рабочей крови декабрьское восстание, на Либаво-Роменской железной дороге за уча­стие в забастовке уволено 238 рабочих и служащих, на Кавказе карательные отряды казаков стреляли из пушек по осетинским селениям, в могилевскую тюрьму привезли из многих уездов губернии крестьян, участвовавших в аграр­ных бунтах.

Становилось очевидным, что вопрос «кто кого?» решался на данном этапе в пользу царизма. Все туже и туже затя­гивалась петля на шее дарованной манифестом 17 октября 1905 года свободы печати. Только в Минске за два месяца были закрыты четыре газеты.

Кастусь сожалел, что далеко остались учительница Гонцова, пинские знакомые. Не с кем было открыто пого­ворить, поделиться мыслями, догадками. Не попадало боль­ше в руки нелегальной литературы. Здесь, на новом месте, Кастусь чувствовал себя, как на острове, отрезанном от всего происходящего на свете. С коллегой-учителем Анциповичем не поговоришь: тот, как черт ладана, боялся раз­говоров о политике.

Правда, несколько раз Кастусь с местными мужиками ездил в Минск. От Верхменя до губернского центра было не так и далеко — верст сорок. Но что ты услышишь, о чем разузнаешь в Минске, если там нет ни близких, ни знако­мых? Тем более что на город, как и на всю губернию, рас­пространялся особый режим, что было равнозначно вве­дению военного положения. Полиция арестовывала подо­зрительных, минский тюремный замок был набит битком, окружной суд работал без передышки. В такой обстановке не очень-то разговоришься с людьми, все держат язык за зубами.

Во время одной из таких вылазок в Минск — было это на исходе зимы — Кастусь заглянул в одну книжную лавку, в другую, накупил столичных и минских газет, а на углу Захарьевской и Серпуховской, возле кирпичного зда­ния с красивой вывеской: «Минское отделение крестьян­ского поземельного банка», увидел, что какой-то парень продает старые книги. Подошел, стал перебирать книги, и вдруг на глаза попалась небольшая белорусская брошюр­ка в зеленой обложке: «Аб чым у нас цяпер гаманяць».

Вечером развернул брошюрку. Нет, не то! Какой-то писака всячески расхваливал царский манифест 17 октября. Много пороху тратилось на то, чтобы доказать, что-де надо слушаться не злых людей, которые подбрасывают листовки, а начальство. В конце брошюры неизвестный автор давал советы крестьянам: не рубить панский лес и не посягать на чужое добро. Было понятно, с какой целью издана эта кни­жонка. Но почему царские власти использовали для своей пропаганды белорусский язык, который сами не признавали и втаптывали в грязь? Не исключено, что те самые «обман­щики», «злые люди», о которых шла речь в брошюре, издали свои, белорусские книги, где по-иному излагали для народа царский манифест, и эта брошюра была прямым ответом на них.

Так или иначе, но казенная брошюра