На простор - Степан Хусейнович Александрович

дала Кастусю толчок, заставила вернуться к творчеству. Всю зиму он не брался за перо: то тревожное ожидание перемен, то хло­поты с петицией, а потом переезд на новое место. Теперь же опять сидел поздно ночами, тихонько расхаживал по своей комнатушке, чтобы не разбудить братьев, спавших за дощатой перегородкой, и писал, писал.

Словно прорвалось какое-то творило в плотине, сдер­живавшее его душевные порывы. Слова слагались в строки легко и просто, их не надо было искать, они давно были выношены в сердце и просились на бумагу:

Край наш бедны, край наш родны!

Лес, балоты і пясок...

Чуць дзе крыху луг прыгодны...

Хвойнік, мох ды верасок...

Наша поле кепска родзіць,

Бедна тут жыве народ,

У гразі жыве ён, ходзіць,

А працуе — льецца пот...

Весна, властно стучавшаяся в школьное оконце, при­давала энергии и творческого задора. Радость, бодрость и подъем полнили все существо поэта. Все воспринималось обостренно, глубоко и ярко. Неясные и неопределенные чувства и впечатления, которыми он жил изо дня в день, гражданская озабоченность — все это изливалось на бума­гу, обретало четкий смысл и направленность. Это был само­анализ, взгляд на себя и на свою духовную жизнь как бы со стороны:

Чым успомніць цябе, моладасць,

Жыцця светлага ты раніца?

Прылятае вясна мілая,

Ды вясна мая туманіцца.

Дзе вы, думкі мае чыстыя,

Майго сэрца дзеткі мілыя?

Як жылося лёгка з вамі мне

У дні шэрыя, пахілыя!

Не было дня, чтобы у поэта не родилось нового замысла, не появилось на свет нового стихотворения. Широким не­удержимым валом шла по земле весна, звенели серебря­ными колокольцами жаворонки, будили луга и все окрест от зимнего сна, вливали в сердце надежду на большие пе­ремены.

Чуял Кастусь, что весна должна пробудить не только природу, но и людей. Прошлогодняя весна была этому не­оспоримым доказательством. Думалось, что вот-вот на про­стор вырвется волна народного гнева, с новой силой пойдет борьба за землю и волю. К этому готовился и об этом писал в своих стихах. Хотелось сказать о многом, и в первую очередь — о крестьянской беде-недоле, пережитой им, хо­рошо знакомой ему, мужицкому сыну. Знал он и тех, кто держал крестьянина в ярме, не давал ему расправить плечи:

Багачы і панства,

Нашы «дабрадзеі»!

Мы на суд вас клічам,

Каты вы, зладзеі!

Съезд и после съезда

Перед самой пасхой пришло в Верхмень письмо от Сенкевича. Алесь приглашал друга приехать на праздники в Миколаевщину. Внизу была приписка с восклицательным знаком: «Старик, надо непременно встретиться!» Если уж Бас, вообще не любивший писать писем, все-таки написал, это могло означать одно: какое-то важное и срочное дело требовало, чтобы Кастусь навестил родные места. Правда, в приглашении и не было особой нужды: Кастусь с самой осени не видел своих, Юзик с Михасем тоже рвались до­мой. Да и пора им уже было браться за пастушеский кнут. Так что, если бы и не Алесево письмо, Кастусь все равно поехал бы домой и, конечно же, заглянул бы в Мико­лаевщину. А уж теперь и подавно!

Сам Сенкевич уже второй год работал в родной деревне. То ли закинул где-то словцо отец — церковный староста, то ли просто ему повезло, но Алесь получил назначение в Миколаевщину. Теперь он блаженствовал дома: жил на отцовском столе, а свои деньги пускал на книги, так как собирался податься дальше в науку — сдать экзамены за гимназию и поступить на медицинский факультет. Отец это намерение сына одобрил и всячески помогал ему.

В первый день пасхи Кастусь пошел в Миколаевщину и сразу же заглянул к Сенкевичу. Мать сказала, что Алесь с Ничипором Янковским куда-то пошли, возможно, в школу. Кастусь тоже туда — на двери замок, завернул к Яське Базылёву — и там нет. Хотел уже пойти к Петрусю, который не раз корил племянника, что обходит дядькину хату и тут видит — валит со стороны корчмы целая компания учителей и местных хлопцев, а с ними Алесь и Ничипор. Встретились шумно и радостно.

— Как ты там, Старик, пинское болото отвоевывал у Скирмунта? — с иронией спросил Тимофей Комаровский.

— Отвоевывал помаленьку и пока что вышел сухим из воды,— ответил Кастусь. И, напоминая давнишний раз­говор, весело добавил: — В карты не играл и в церковном хоре не пел. В дальнейшем тоже не собираюсь сидеть сид­нем, как некоторые...

— Посмотрим, надолго ли у тебя хватит пороху. Хдопцы, прошу ко мне в школу! — бросил клич Алесь.

Школа, как и прежде, когда впервые ступил на это крыльцо Кастусь, выглядела тоскливо и убого. Стену справа от крыльца выперло, не помогли никакие плотницкие ухищ­рения, ступеньки истлели, и вместо них лежала суковатая колода. Не лучший вид имела хоромина изнутри: пол в дырах, стены облезли, потолок в черных пятнах — крыша текла.

— Э-э, браток,— сказал Алесю Кастусь,— моя школа в Верхмене имеет вид получше.

— Что ж ты хочешь,— ответил Сенкевич,— построили еще в 1868 году и, можно сказать, ни разу не ремонтировали. Сулятся в волости, да никак у них руки не дойдут.

Алесь отпер дверь в свою комнатушку, потом сбегал домой и принес пирог, кусок полендвицы и еще то-се. Хлоп­цы повеселели и смело завели:

Разбурым крэпасці і троны,

3 астрогаў мы саб’ём замкі,

3 парфіры царскай залачонай

Пашыем мы сабе парткі.

Пели «Слезами залит мир безбрежный» и «Замучен тяжелой неволей», потом Сенкевич предложил:

— А теперь попросим Костика Мицкевича, чтоб почи­тал нам свои стихи. Давай, Старик!

Кастусь встал, обвел хлопцев глазами, усмехнулся и начал:

Льецца Нёман паміж гораў,

Поўны сілы і красы,

У далёкія прасторы

Гоніць воду праз лясы.

Перарэзаў край ты родны

Беларуса-мужыка...

О, наш чысты, наш свабодны

Нёман, быстрая рака!..

Стихотворение про Неман очень понравилось, все при­нялись просить:

— Еще что-нибудь, Старик!

— Давай, Кастусь!

— Не взял тетрадки со стихами, хлопцы.

— Не прибедняйся!

— Здорово! Молодчина, Мицкевич! — шумно высказы­вал одобрение плотогон Николай Стома.

Кастусь прочел еще несколько стихотворений и закон­чил строками, которые пришли накануне в дороге и словно специально предназначались для их компании:

Ўстаньце, хлопцы, ўстаньце, браткі!

Ўстань ты, наша старана!

Ўжо глядзіць к нам на палаткі

Жыцця новага вясна.

— Ура Старику! — Хлопцы подкинули Кастуся под са­мый потолок.

— Братцы, отпустите живым,— взмолился тот,— если хотите, чтоб еще что-нибудь написал.

Разговор зашел о том, чтобы летом всем учителям со­браться и основать революционный учительский союз. Мно­го говорилось о роли и месте учителя — черного