На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Помнишь, как я Михайловского ввел в гнев? — на­чинал Кастусь.— Хоть раз да вышел из себя Павел.

— С железной выдержкой был хлопчина,— соглашался Сымон.— Где он работает? В школе?

— Не знаю. Возможно, в чиновники куда-нибудь по­дался. За один почерк его в любую канцелярию возьмут. А где Зеневич? Как-то я ему свое стихотворение прочитал и сказал, что это, мол, Лермонтов. Как Зеневич хвалил его! И глубина мысли, и музыка строки... А в другой раз стихи Лермонтова выдал за свои. Ловко он положил Лермонтова на обе лопатки: и то худо, и мысль не совсем ясная...

Друзья отдавались воспоминаниям и говорили о про­шлом, ибо настоящее не радовало. Правда, Безмен слал из Кореличей бодрые письма и обнадеживал, что дирекция-де народных училищ скоро призовет их на работу, как недавно пригласила уволенных учителей Ивана Лапцевича и Алек­сандра Райского. Ждали хлопцы, если не праздника на сво­ей улице, то хоть какого-нибудь просвета, проблеска на­дежды. Но все было тщетно.

Не приносила никаких новостей и газета «Голос про­винции»: никто из учителей не отказался от назначения на место, объявленное под бойкотом. Оставалось одно: ждать приглашения на следствие, ждать, как вол обуха. Это тягостное и неопределенное ожидание было, может быть, хуже уготованной им кары.

Однако и среди самой хмурой осени выпадают светлые дни. Как-то Кастусь примчался в Негертово и прямо в гумно, где Сымон с отцом молотили жито. Таким радостным и оживленным Самохвал не видел друга давно.

— Ну, уж ты-то, Старик, точно назначение получил,— шагнул ему навстречу Сымон с цепом в руке.— И, видно, угодила тебе дирекция, коль так сияешь...

— Назначение не назначение, а вот погляди,— показал Кастусь другу большой конверт и достал из него листки с печатным текстом и рисунками.

— Белорусская газета? — удивленно поднял глаза Сымон, пробежав первую страницу.

Да, это были два номера белорусской газеты «Наша доля». Кастусь получил их вчера из Вильно. Редакция при­слала ему номера от 1 и 15 сентября 1906 года. Самые пер­вые! Жаркое, непередаваемое волнение охватило Кастуся. Читал не спеша, внимательно обдумывал и взвешивал каж­дое слово, некоторые места прочитывал вслух: «Што будзе далей?.. Так пытаюцца мужыкі ў сваіх курных хатах, так пытаецца працавітая бедната і, з трывогай і надзеяй паглядаючы ў заўтрашні дзень, чакае таго вялікага моманту, калі сонца свабоды засвеціць і над нашым абяздоленым краем... Цяпер бунтаўшчык увесь стомільённы цёмны галодны народ».

Белорусское слово в газете, сам выход белорусского периодического издания — уже это было радостной неожи- данностью. Но Кастуся ждала и другая радость: на седьмой странице первого номера «Нашей доли» он вдруг увидел свое стихотворение «Наш родны край», а под ним, как и бы­ло договорено, стояла подпись «Якуб Колас». Это стихотворение и кое-что еще он оставил в Минске, когда наведывался туда еще из Верхменя. Значит, дошли его стихи до виленской редакции!

Кастусь вглядывался в газету и все не мог поверить, что это его стихотворение. Напечатанное, оно, кажется звучит как-то по-иному, более складно и красиво. Вроде и не он писал! Стал читать дальше и во втором номере об­наружил свое стихотворение «Асенні вечар» и рассказ «Слабода».

Признаться, давно уже Кастусь не переживал такой бурной радости. Труды его не пропали втуне, а пошли в широкий свет. Что еще нужно поэту? Если б не поздний час, он еще вчера помчался бы к Сымону похвастаться...

— С тебя, браток, магарыч! — радовался и Самохвал.

— Погоди, погоди, если повезет, еще и Карусь в лаптях в пляс пойдет,— загадочно сказал Кастусь.— Ну, а какие у меня еще новости? Ни за что не угадаешь. В Смолярне школа будет! Не веришь? Правда, учеников наби­рается не так-то много. Однако на хлеб заработаю, зима скорее пройдет, а там, как говорится, бог батька...

***

Кастусю и впрямь было от чего радоваться: и стихи его пошли в свет, и больной вопрос, как дальше быть и чем за­няться, неожиданно разрешился.

Началось все с того, что повстречал как-то дядьку Антося старший железнодорожный рабочий Реут и спраши­вает:

— Не взялся ли бы ваш Кастусь учить моих Яся с Зо­ею? Ну, не только моих. Обходчик Качанович тоже своих девчаток пошлет, еще кто-нибудь...

В тот же день дядька рассказал племяннику о своем разговоре с Реутом. Тут и Владик вспомнил:

— А у меня Прокопович спрашивал.

Спустя какую-нибудь неделю после этого разговора пришли в лесничовку Реут с Качановичем, закурили дядь­киного мультана, поговорили о погоде: ранние нынче за­морозки, вчера уже учились летать белые мухи. Потом Ка­чанович и говорит:

— Мы хотели с паном наставником потолковать. У нас такое дело... Посылать детей в Столбцы, снимать там для них квартиру нам не с руки. А ходить им зимой за близкий свет...

Сошлись на том, что Кастусь берется заниматься с ре­бятами всю зиму, то есть пять месяцев. В школу будут хо­дить шестеро мальчиков и три девочки, все из ближайших деревень. Плата учителю — по три рубля в месяц с каждого. Ну, а чтобы школяры не зря ели хлеб и не пускали на ветер отцовские трешки, на это у пана наставника должна быть, как водится, линейка. Нашкодили — по рукам, а не помо­жет — тогда уж дать знать домой...

- Ничего, я думаю, без этого обойдется,— усмехнулся Кастусь.

Прошло еще несколько дней. Дядька Антось с Прокопо­вичем привели в порядок печь и вторые рамы в необжитой половине лесничовки, вынесли оттуда бочки с огурцами и капустой. Потом комнату побелили. Мать с девочками на со­весть выдраили полы. Осталось поставить длинный стол и две скамьи. Тут постарался дядька Антось, помогал ему столярничать сам учитель. Мебель получилась дай боже! Разве что была малость громоздка, зато прочна и надежна.

В тот день, когда впервые должны были прийти в новую школу ученики, Кастусь оделся по-праздничному. С самого утра он думал, какими словами встретит ребят, что скажет им по поводу первого дня занятий. Это же не в казенной школе, батюшка не станет перед уроками служить молебен, инспектор не приедет проверять, как он учит. Тут он сам — полновластный хозяин. Сегодня торжественный день и для учеников, и для него, учителя. Для него, может быть, осо­бенно. Кастусь полюбил учительскую работу, не представ­лял себе жизни без школы, учеников и книг.

Постояв в раздумье на крыльце, Кастусь отворил дверь в комнату-класс. Сегодня первый раз протопили печь, и на него дохнуло теплом и разогретой смолой. «Ничего, жить можно»,— подумал