На простор - Степан Хусейнович Александрович

Что это за детская книга, в которой нет такого важного и интересного отдела, как народные сказки? Все дети любят слушать сказки. Сказка развязывает ребенку язык, разви­вает его фантазию, учит думать и рассуждать. Надо непре­менно подобрать и обработать десяток интересных и остро­умных белорусских народных сказок. Это оживит и украсит будущую книгу. Ну, хотя бы вот эту: «Два мороза». Ее осо­бенно любит рассказывать детям дядька Антось:

«Жили-были два мороза, два родных брата: мороз Синий-нос и мороз Красный-нос. Разгуливали на воле, никого не боялись, наоборот, сами на всех нагоняли страх. Луна светила ночью высоко в небе, тысячи звезд горели синими, красными огоньками, дрожали, переливались. А на земле сверкали миллионы снежинок.

Наступил день, зашевелились люди. Дым труб под­нялся столбами, запели колодезные журавли. Надо мужику ехать в лес по дрова, в извоз, на мельницу. Скрипят сани, валит пар от лошадей, звенят колокольчики под панским дугами.

Вот задумали морозы Синий-нос и Красный-нос позабавиться, расправить холодные плечи. И пустился один мороз, Синий-нос, вдогонку за панскими санками, а второй за мужиком погнался.

Тепло одет пан: закутался в шубу, спрятал ноги в ва­ленки да еще накрыл их сверху медвежьей шкурой. Догнал его мороз Синий-нос, хоть и долго гнался, залез под шубу и давай щипать вельможную персону. Донял-таки.

— Hex его дьябал, этот мороз! — выругался пан, при­ехав домой.

Меньше повезло морозу Красному-носу. Не так-то легко справиться с мужиком, если даже нет на нем ни шубы, ни мягких валенок. Догнал его мороз быстро, версту бежал, не больше, и давай сжимать мужицкие кости.

— Вот, чтоб ты сгорело! — сказал мужик и слез с саней. Гикнул, свистнул на свою кобылку — бежит мелкой рысью кобылка, а мужик за нею бежит, ногами топочет, подпры­гивает, лупит себя руками по плечам. Мороз аж в пот бро­сило, насилу выскочил из мужицкого лаптя.

«Стой, брат, доберусь я до тебя в лесу»,— думает мороз Красный-нос.

Опередил он мужика, юркнул в лес, сел под елкой и ждет... А мужик взял топор и давай хворост рубить. Жарко ему стало: сбросил кожух, шапку сдвинул со лба на поты­лицу. Мороза зло начало разбирать... Подкрался он, сел на теплый мужицкий кожух, залез в рукава и за ворот, сидит и смеется над мужиком.

— Эге, брат, как ты устроился,— сказал мужик.— Не думаешь ли и зимовать тут?

Взял мужик кожух в одну руку, кнутовище в другую... Мороз так в жар и бросило. Он и туда, он и сюда, а мужик его треплет да приговаривает:

— Вот оно как у меня! Мой кожух, мой!

Выскочил мороз и давай бог ноги».

Опять на новое место

Паны из Несвижской княжеской ординации и подпанки, отиравшиеся возле начальства в Акинчицком лесничестве, косо и подозрительно смотрели на Кастуся и на его школу в Смолярне. Время от времени заглядывал в лесничовку урядник Кардашов. Чаще обычного стал наведываться объездчик Абрицкий. Он чем-то похож на Тараса Бульбу. А может так только кажется Кастусю. Объездчик невелик ростом, плотен, в большой заячьей шапке и ладеом полушубке. У него длинные рыжеватые усы, во рту всегда дымится кривая трубка. Приезжает Абрицкий верхом, а когда прижмут морозы — в шикарных санках. Привяжет у ворот лошадь, пойдет на кухню, откашляется в кулак и спросит, где учитель, хотя сам слышит голос Кастуся в комнате — классе идет урок. Завидев объездчика или его лошадь, Кастусь обычно отпускал детей на перемену, а сам выходил поговорить с Абрицким.

Объездчик вел себя странно: стоял у порога, отказывался сесть, хотя дядька Антось лез перед ним из кожи:

— Проше, пане Абрицкий, проше! Такой дорогой и желанный гость...

Когда выходил Кастусь, объездчик всякий раз начинал разговор одним и тем же вопросом:

— Ну, как живешь? Чем занимаешься?

Видно, Абрицкий имел предписание следить за тем, что подделывает отстраненный от работы учитель. Эта миссия была объездчику не очень-то по душе. Но тот, от кого исходило предписание, не считался с его волей. Задевало Абрицкого и то, что ему, пожилому человеку, приходится пасти желторотого птенца, не сробевшего перед царскими властями и не питающего уважения к господам, дающим хлеб и крышу над головой его семье. Говорят, яблоко от яблони недалеко катится, а тут гляди, как оно. Михал был добрый лесник, служака хоть куда, а сынок его в кого пошел? Вот и учи мужика на свою голову.

Под конец зимы произошла у Кастуся стычка с объездчиком. Прискакал Абрицкий на подворье, бросил поводья на верею и, не поздоровавшись, давай еще с порога клясть и бранить Владика последними словами: не угодил, что-то сделал не так, как приказал объездчик. Младшие с перепугу забились в угол на печи. Кастусь, занимавшийся с учениками, не выдержал, вышел на кухню:

— Постыдились бы, пане объездчик, распускать при детях язык.

— Что, что ты сказал? — вызверился Абрицкий.

Кастусь смело сделал шаг вперед и спокойно, но решительно произнес:

— Закройте, сделайте милость, пане объездчик, дверь с той стороны.

Абрицкий, не ожидавший такого поворота, подался назад, споткнулся о порог и в ярости сбежал с крыльца.

После этого происшествия объездчик начал напевать лесничему Рачковскому, что-де в Смолярне нашел приют «бунтовщик» и «забастовщик», и ждал только случая, чтобы прицепиться к Владику и прогнать его со службы. А тут приближался удобный момент: весной в лесничестве шла перетасовка лесников, их перебрасывали с места на место. Если же постараться не просто спровадить Владика подальше с глаз, а вообще турнуть его со службы, то отпадет сама собою нужда докладывать жандармскому подполковнику Солгану о поведении учителя.

Долго ломать голову, как это устроить, Абрицкому не пришлось. С осени в лесу вблизи Темных Лядов и Артюхов держался раненный кем-то в ногу лось. Владика таскали к лесничему на допрос, но тогда все обошлось: вины его не усмотрели. Если бы он хотел добыть зверя, то уж раненного-то не упустил бы.

Всю зиму хромого лося не было видно, а недавно Абрицкий заметил его недалеко от Сверниона. На очередной сессии, как назывались сходы лесников, объездчик набро­сился на Владю:

— Подстреленный лось твоя работа?

— Ей-богу, паночку, нет!

— Ну. погодите! — пригрозил Абрицкий.— Ты и гвой грамотный братец меня попомните...

Рассказал Владик дома об этом разговоре.

— Плюнь,— махнул рукой дядька Антось.— Дурью он мается...

Осенью в лесничестве не решили ничего определенного относительно лося. Сейчас же Абрицкий снова вытащил на свет давнюю историю. Заявил лесничему, будто у него есть