На простор - Степан Хусейнович Александрович

Для полного школьного комплекта не хватало разве что книжного шкафа, карты на стене ну и портрета Ломо­носова или Пушкина.

— Юзик, сбегай принеси портрет Пушкина,— сказал Кастусь брату, вертевшемуся подле него.

И вот наступила минута, когда учитель вошел в ком­нату, где его ждали дети. Еще на ходу взглядом подсчитал: четверо на одной скамье, пятеро на второй. Прошел к своему месту, поздоровался и теперь уже внимательно оглядел класс. Трое рослых хлопцев, лет по пятнадцати-шестнадцати, а двое совсем малыши, не старше восьми-девяти. Все, и девочки в том числе, посматривают настороженно.

— Дорогие дети, вы пришли учиться. Школа наша, как видите, невелика, и учеников в ней будет не так много. Вы должны научиться читать и писать, а также научиться ду­мать. Не бойтесь задавать мне вопросы. Общими силами мы будем стараться ответить на них. Спрашивайте у стар­ших, побольше читайте, и вы будете знать обо всем, что происходит на земле.

Слушали внимательно. Рыжеватый увалень что-то хотел было сказать соседу, но тот толкнул его локтем под бок: «Тихо!»

— Жил когда-то во Франции один мудрый человек. Он сказал: «После хлеба самое важное для народа — школа». Ваши деды и даже многие из родителей не ходили в школу, не обучились грамоте. А неграмотный человек, как слепой. Отцы и матери ваши хотят, чтобы вы вышли на широкую дорогу, а для этого надо овладевать знаниями. Тогда вам легче будет воевать со злом и несправедливостью, которые еще царят в мире. Настало наконец время, когда люди в России не хотят по-прежнему влачить ярмо угнетения. Ра­бочие требуют новой жизни, бунтуют солдаты и матросы, деревня добивается земли и воли. Пока еще штык и нагайка сдерживают народный гнев. Но это до поры до времени. Темный народ легче держать в покорности... Дорогие дети! Любите книгу, она научит вас понимать жизнь, она даст вам силы и мудрость. Пусть заглянет в ваше окошко солнце просвещения, пусть ваша жизненная дорога не зарастет дерном... Смело идите в жизнь, добивайтесь справедливо сти, не склоняйте головы перед злом и недолей...

Сам Кастусь остался доволен своим вступительным сло­вом: он не покривил душой, говорил без оглядки на то, что кто-нибудь донесет о сказанном инспектору или в дирекцию народных училищ.

Потом он беседовал с каждым из учеников, предлагал каждому почитать или решить устно простенькую задачку. Прежде чем записать ученика в журнал, хотелось хоть мало-мальски знать, насколько он подготовлен. Дети смущались, читали скверно, задачи решали еще хуже...

Однако через неделю-другую Кастусь уже целиком втя­нулся в работу школы. Он с радостью отдавался делу, ибо понял, что без школы и детей ему было бы скучно и тягост­но зимовать здесь, в этом глухом углу Наднеманья. Друзья давно разъехались — кто по своим школам, кто подался на какие-нибудь иные заработки. Что он делал бы теперь один, если бы не школа? А так, братцы вы мои, и душе отрада, и какую ни есть копейку принесет в дом. Зима пройдет в хлопотах о школе, а там, глядишь, следствие закончится и, если хочешь, никого из участников съезда в суд не пота­щат. Со всех только взята подписка о невыезде. Кастусь тоже подписался, что никуда не сунется из своей Смолярни. А куда поедешь, куда? Правда, за каждым из тех, кто был на съезде, установлен негласный надзор. Об этом никто ничего не говорил, но и так видно: не проходило недели, чтобы урядник или какой-нибудь стражник не заглянули в лесничовку.

Кастусь не обращал особого внимания на эти «визиты». Всё крамольное — нелегальная литература, листовки, ко­торые печатал на гектографе Безмен в Кореличах, письма друзей — было надежно припрятано в лесу под выворотнем.

Тревожило другое. Не так давно он получил письмо от Белозерчика. Нынешний учитель Верхменского народного училища просил, чтобы Кастусь отказался бойкотировать свое место, а не то он, Белозерчик, будет жаловаться са­мому минскому губернатору.

Занятый своими учениками Кастусь несколько недель не бывал в Столбцах. К тому же и дорогу после дождей раз­везло — ни пройти ни проехать. Когда он наконец наве­дался на почту, Цвилый загадочно подмигнул ему:

— Почитай, пане педагог! На последней странице.

Кастусь взял газету «Голос провинции» от 28 октября. Белозерчик писал в редакцию, что его вынуждают оставить место, однако он и не думает этого делать. Фамилия Мицке­вича упоминалось всего один раз. Тон довольно сдержан­ный. Но в дирекции народных училищ и в губернском управ­лении, конечно же, взяли еще раз на заметку Мицкевича. Хорошо, что не своею рукой заполнял отношение Времен­ного бюро, адресованное Белозерчику...

День осенью короток, не поспеешь оглянуться — уже вечереет. Все время, от зари до зари, Кастусь отдавал уче­никам, а вечерами писал. Писал много. Из Вильно просили присылать стихи, рассказы, юморески.

Кастусю доставляла радость его школа: за какие-нибудь два месяца ему многое удалось сделать. Сейчас в школе десять платных учеников. Это в основном дети железно­дорожников, да еще несколько ребят из Яблоновки и За­дворья. Трое своих: сестра Алена, братья Юзик и Михась. Всего тринадцать человек — ровно столько, чтобы поместиться на двух скамьях.

Учителю уже было ясно: двоих-троих ребят смело можно готовить к экзаменам за народное училище. Радовали и «перваки»: многие из них не знали даже букв, а теперь читали, как репу грызли. Особенно Гэля Качанович. Вот что значит уделять внимание каждому ученику каждый день, Да и на ребят нельзя было обижаться: хорошее рабочее настроение учителя передавалось и им.

Еще лучше шли литературные дела. Теперь в Вильно издавалась белорусская газета «Наша шва». На ее страни­цах охотно печатали Якуба Коласа, Дядьку Каруся, Томаша Булаву, К. Альбутского. Из редакции почему-то требовали, чтобы Мицкевич стихотворения подписывал одним псевдо­нимом, прозу — другим, а статьи и корреспонденции — третьим. Лишь позднее узнал Кастусь, чем диктовалась эта маленькая редакционная хитрость: пусть читатель думает, будто в газету пишет не один, а несколько авторов.

С жадной охотой, с каким-то внутренним горением, как когда-то в Пинковичах и Верхмене, просиживал он за сто­лом вечера, а порою и ночи. Писалось легко, писалось много. Стихи свои он давно выносил, над ними не надо было долго сидеть, они лились рекою прямо из сердца. В иных номерах газеты помещалось по два, а то и по три его материала. Это окрыляло молодого поэта. Правда, кое-какие наиболее сме­лые и острые стихотворения, как водится, попадали не в газету, а