На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Нет, племяш, не то,— покачал головой дядька Ан­тось.

— Мозоли! — радостно вскочил Алесь Прокопович.

— Правильно! Получай конфету,— похвалил ученика Кастусь.— Слушайте еще. Взошел на горку, отворил камор­ку, если б не пан Дыминский, то собаки бы загрызли. Что это?

— Улей с пчелами! — в один голос выкрикнули Юзик с Ясем.

— Теперь я хочу загадать загадку,— поднялся дядька Антось.— На горе гай, под гаем моргай, под моргаем шморгай, а под шморгаем хапай. Кто отгадает?

Время пролетело быстро. Пока дядька Антось сыграл с малышами в «чамборика», на дворе стемнело. Ученики стали собираться. Они были довольны встречей Нового года, но теперь спешили по домам, чтобы не опоздать за праздничный стол.

А в лесничовке праздник только начинался. Мать по­давала на стол ужин. Достала из печи чугунок ячневой каши и поставила в сено в красном углу — так заведено на Новый год. Дядька принес бутылку с «божьими капля­ми». Кастусь резал хлеб. В это время со двора примчался Юзик и, смеясь, выложил:

— Михалина с Юзей гадают. Носят дрова и считают поленья.

— И всюду ты, Юзик, поспеешь,— покачала головой мать.— Ни одно дело без тебя не обойдется. Зови их ве­черять.

Тут вдруг залаял Жук, его поддержал Букет. Кто-то пришел или приехал чужой, коль так заходятся собаки.

— Колядники! Колядники приехали! — радостно заво­пил Юзик и бросился встречать гостей. Он не хотел знать разницы между колядами и щедрецом, как называют ве­чер в канун Нового года.

Через порог, неся разукрашенную традиционную звезду, ступили трое хлопцев. Низко поклонились, в один голос произнесли величальное слово хозяевам и положенное в таких случаях:

— Добрый вечер, щедрый вечер вам в хату!

— Ой, какая звезда! — восхищенно прошептала ма­ленькая Маня.— Огонек горит, и человечки там ходят.

Один из хлопцев выступил вперед и начал:

На новае лета

Радзі, божа, жыта,

Жыта, пшаніцу,

Усяку пашніцу.

Тут же остальные подхватили:

Шчодры вечар,

Багаты вечар!

Дальше шли добрые пожелания хозяину и хозяйке, упоминались в песне их сыновья и дочки. Заканчивалась щедровальная недвусмысленным намеком:

Залезь на баляску

I дастань каўбаску.

Стань на драбінку

I дастань саланінку.

Мы вам не варагі,

Бяром хлеб і пірагі...

    Шчодры вечар,

    Багаты вечар!

«Другое чытанне»

В руки Кастусю попала тоненькая книжечка «Першае чытанне для дзетак беларусаў»: прислали из Вильно вместе с белорусской газетой. На обложке, которая была одновре­менно и титульной страницей, сверху значилось: «Загляне сонца і ў наша аконца», а внизу: «Злажыла Цётка. Цана 6 к., Пецярбург, 1906». Стало быть, издательское товари­щество, о котором писали в газетах, начало выпускать бе­лорусские книги.

Внимательно прочел. Ничего не скажешь — хорошо! Правда, как учителя с некоторым стажем книжечка-учеб­ник его не до конца удовлетворила. Радовал сам факт издания белорусской книги для детей. Сам он давно подумы­вал о книге для чтения для белорусской школы. Даже кое-что написал с тем расчетом, чтобы это можно было помес­тить в учебнике. Несколько стихотворений: «Деревенские дети», «Осенью», «Зима»; около десятка пейзажных зари­совок в прозе: «Отлет птиц», «Поздняя осень», «Зима в де­ревне», «Метель», «Зимний вечер». Книжечка Тетки под­сказала название: «Другое чытанне для дзяцей беларусаў»...

Кастусь отодвинул табуретку, встал из-за стола и принялся ходить по комнате. Было прохладно: ветер за день выдул тепло.

Третьи сутки не унимается метель. Тоскливо шумит лес. Ветер злобно завывает в трубе. Сегодня на занятиях был только дети из железнодорожной будки, не пришли ребята ни из Кучкунов, ни из Задворья. Холодно, дорога заметена. Пришлось сказать ученикам, чтобы день-друтон посидели дома.— пускай поутихнет.

Осторожно, чтобы никого не разбудить. Кастусь прошел на кухню, надел дядькины валенки и накинул пальто.

— Это ты, Кастусек? — тихо спросила с печи мать.— Ложись уже. сынку, поздно...

Он задумал перечитать материалы, которые войдут в книгу для чтения. Перечитать, как чужое, критическим глазом. В такой книге — как учителю этого не понять? — должны быть только яркие, живые и правдивые вещи. Что­бы ученик, если уж возьмет в руки, читал без принуждения, в охотку. Рассказы должны быть интересными, а действие в них развертываться динамично. И главное, чтобы все было близко и знакомо им, детям. Надо показать что в белорусской природе, в людях, во всем, что их окружает, есть своя неповторимая красота.

Mяккі снег лятае пухам.

I канца яму няма.

I нясе сярдзітым духам,

Дзікім сіверам зіма.

Даставайце з вышак сані —

Гайда сцежкі праціраць

I на белым акіяне

Ўдоўж і ўпоперак гуляць.

Прочел зарисовку «Метель». Вроде неплохо... Но чего-то в ней не хватает. Чего? Он и сам поначалу не мог понять. Посидел за столом, вслушиваясь в шальную песню ночной вьюги, и взялся за перо. По-русски то, что он написал, прозвучало бы так:

«Что за песни поешь ты, ветер? Много тоски и горечи в этих свободных, размашистых твоих песнях! Отдаются они в сердце тоскливым стенанием страдальца-бедняка, горькими слезами, безутешным горем несчастной матери над могилою своего дорогого дитяти, тихой печалью мужичьей! О чем же ты плачешь, свободный ветер?»

Вот так будет лучше. Картина метели получила логическое завершение. Раздумье связывает природу с жизнью человека, его мыслями и чувствами. Ведь и впрямь селянин живет жизнью природы, понимает ее, поклоняется ей, ибо она его кормит и поит, одевает и обувает.

Надо еще помнить о том, чтобы рассказ, стихотворение, пейзажная зарисовка имели точную цель, что-то давали ребенку, расширяли его представления о жизни и природе, настраивали на определенный лад. Мало передать правдиво ту или иную картину, нужно сделать так, чтобы из нее ор­ганично вытекала некая мысль, по возможности даже со­циальная. Только чтобы это не было назойливо и не шибко бросалось в глаза цензурному жучку-чиновнику.

Вот зарисовка «Кладбище». Написал он ее недавно. Ничего не придумывал — взял те самые Теребежи, где по­хоронен отец. На осенние «дзяды» — родительскую субботу — ходили они всею семьей на могилу. Обложили ее дерном и камешками, посадили несколько березок. «Уныло шеп­чутся они мелкими листочками, словно оплакивают свою долю: зачем посадили их на кладбище?» — прочитал Кас­тусь вслух и тут же дописал: «А ветер треплет ленты и пе­реднички, которыми повязаны кресты, и в одиночку плачет по умершим, пролетая над кладбищем. Тоскливо на мужиц­ком кладбище! Тосклива и сама ты, мужицкая жизнь!..»

Кастусь поправил пальто, съехавшее с плеча, прошелся по хате. Часы показывали половину первого. Спать? Нет, еще рано. Он сел за стол, взял новую тетрадку и на