На простор - Степан Хусейнович Александрович

В самом начале Казенной улицы, у Немана, на высоком каменном фундаменте с давних-предавних пор стояла корчма. Строение было большое: три окна смотрели улицу, три — на Неман, еще три выходили на просторное подворье, которое замыкал сарай, где проезжий люд ставил лошадей.

Корчму в Миколаевщине построили еще до отмены панщины, когда Несвижская ординация начала распрода­вать и сплавлять по Неману княжеские леса. В доме, сло­женном из толстых смолистых бревен, было поначалу много комнаток и боковушек, в которых жили купцы и конторщики. Позднее, когда леса в округе свели, здесь осел корчмарь Мовша Перец. Новый владелец выгородил половину дома для своей большой семьи, а во второй оста­навливались заезжие. Соорудил большой и глубокий погреб-склеп, где держал запасы горелки, колесной мази, мыла и спичек. На первых порах Мовша шинкарил справно, богател на мужицких копейках и гарнцах и выправлял сыновей в науку, а потом в Америку. Дочерей выдал замуж: одну в Слуцк, вторую в Белосток. Позднее в Новом Свержене, а там и в Миколаевщине открылись государственные вин­ные лавки-монополыси. В корчме горелку уже не продавали, а на керосине, мыле, спичках да шорницком снаряжении долго не протянешь...

Вместе с корчмой сдавались в аренду княжеские бро­совые земли и сенокосные луга в Русаковичах, Смольне, Пожарнице, Будах. Мовша нанимал батрака, обрабатывав­шего ему землю, а луга продавал мужикам. За землю и луга он и наскребал сотню рублей на арендную плату. Было это невыгодно, и весной 1907 года он оставил наси­женный угол и подался к сыновьям, звавшим его за океан.

Корчма давно не знала хозяйского глаза. Стены покри­вились, подоконники повыгнили, закопченный потолок про­вис. В передней — земляной пол в ямах; в комнатах, где жил Мовша с семьей, вроде и был настлан пол, да доски рассохлись, истлели — всюду дыры и грязь...

Целую неделю изо дня в день кипела в корчме работа. Все подряд мыли, скребли, белили — благо вода близко: Неман подходил чуть ли не к самому порогу. Окна на­стежь — пусть проветривается хата, выходит кислый дух. По дому хлопотали мать и девчата. Дядька Антось, Владик и Кастусь тоже не сидели сложа руки: перевезли из Смолярни остатки добра, а потом взялись за плуг и севалку.

Переезд и связанные с ним заботы на какое-то время выбили Кастуся из творческой колеи. Месяц, если не боль­ше, не брался он за перо: то настроения нет, то времени, то придет Владик Салвесев, тоже уволенный учитель, и тащит к знакомым хлопцам.

В деревне, как и прежде, была своя «панская» компа­ния. Пока не приехали на каникулы местные учителя, верховодил в ней пономарь Жижейка. Высокий, худой ли­цом, зимой и летом он ходил в какой-то черной хламиде с длинными фалдами. Изрядный пьяница и забияка, остро­слов, он мог отмочить такое, что никак не вязалось с его духовным званием.

Для Жижейки не было ничего святого. На деревне долго рассказывали, как однажды ночью он пошел трясти чужие верши-бучи, расставленные в Поставниковой луке. Рыбы-то натряс, да провалился в прорубь и еле-еле выбрался. Пока добежал до хаты, весь обледенел. Назавтра — было это в воскресенье — приходит утром к нему церковный староста и спрашивает, не пора ли звонить.

— И не подумаю! — поднял голову с подушки Жижей­ка.— Как бог ко мне — так и я к богу!

У пономаря была гармошка, и он здорово играл на ней. В воскресенье или на какой-нибудь праздник он гармошку в руки — и айда по улице. Склонив голову набок, режет, аж меха трещат, сам подпевает, а то еще и приплясывает. За ним с гиканьем и смехом валит орава детей, но пономарю-гармонисту и дела до них нет.

Был у него громоподобный бас. Как станет читать «Апостола», так, кажись, церковь развалится. Бывало, съе­дутся домой учителя перед пасхой, сидят где-нибудь на крыльце хат за десять от церкви, а пономарю наказывают:

— Ты же, братка, читай на всенощной так, чтоб и нам слыхать было...

За вечные выходки, внешность, голос и дикий хохот поп Красовский прозвал Жижейку Мефистофелем.

Едва Мицкевичи переехали в корчму, на третий, что ли, день, притащился к ним под мухой пономарь. Пришел знакомиться с Кастусем и проситься на квартиру. По секре­ту признался учителю, что тоже пишет стихи, да недосуг посылать их в газеты. Для убедительности достал из карма­на листок и прочел:

Самовар на столе кипить,

Пришел Скоробогатый чай пить...

Ни ладу, ни складу не было в «стихах». Пришлось веж­ливо спровадить его за порог. На прощанье Жижейка с обидой сказал:

— Я к вам с открытым сердцем. Думал, на квартиру возьмете, а там, глядишь, и породнимся. Вот к той,— пока­зал пономарь на Михалину,— мог бы хоть завтра сватов заслать...

Услыхав это, Михалина прыснула и выбежала в боко­вушку. Уж было в тот вечер шуток и смеха! Досталось бедной Михалине, да и Жижейке, поди, не раз икнулось...

Вскоре Кастусь ближе познакомился с пономарем и со всей здешней компанией. Жижейка, богомольный учитель Сатыга, занявший место Алеся Сенкевича в Миколаевщинском народном училище, фельдшер Гурский, уволенные учителя Адам Милюк, Язеп Юревич, Владик Салвесев и еще двое хлопцев собрались на Юрьев день пойти «на росу» в Клещицы. Язеп и Владик пригласили Кастуся:

— Пошли, Старик! Развеешься малость. Лучше упасть два раза брюхом, чем один — духом.

Хлопцы знали, что Кастусь накануне возвратился из Минска: его вызывали на следствие по делу об учительском съезде. Поездка не очень-то обнадежила. Стало ясно, что учителей обвиняют по части первой 126 статьи судебного уложения. Это пахло заключением в крепости на срок от 3 до 6 лет...

По дороге из Минска Кастусь думал о своих друзьях-учителях, и сами собою рождались строки:

Нас з народнай ціхай нівы

Разагналі па ўсім свеце...

Ці здаровы вы, ці жывы?

Дзе вы, мілыя? Гукнёце!

Ці збяромся зноў калі мы

Ў нашым бедным, родным краю,

Як бы птушкі пасля зімы?

Дзе вы, хлопцы? Я гукаю!..

Хотелось встретиться с Самохвалом или Алешкевичем, в дружеской беседе высказать свои соображения, посове­товаться, что и как они будут говорить на суде...

На высоком берегу Немана, где рос молодой частый сосняк, попадались уютные и тихие полянки. Их давно об­любовали местные учителя и собирались тут летом «на росу» — чтобы отметить тот или иной праздник, почитать нелегальную книгу или просто поговорить, не боясь чужих ушей. Собирались в Ёлове, иногда в