На простор - Степан Хусейнович Александрович

Старый панский служака Владислав Абрицкий твердо вознамерился прогнать Владю. Готовился к этому старательно и умело. Многое зависело от обер-объездчика Юзефа Артюшевского. Надо было внушить ему, что Мицкевич плохо исполняет свои обязанности, не дорожит службой, что он, мол, не одного лося уложил. А уж коз, так тем счету нет...

Матерому волку Абрицкому удалось-таки настроить Артюшевского против Владика. Правда, тот и сам был немного виноват. Однажды пошел Владя в обход и, как на беду, не взял с собою трубы. А тут откуда ни возьмись трижды протрубил в рог обер — вызывает к себе. В таком случае леснику нужно подать голос своею трубой и спешить на панский зов. Владику ничего не оставалось, как закричать на весь лес:

— Слышу! Стышу! Иду, паночку!

Бросился бежать напрямик, а снег в кустах глубокий, проваливаешься по пояс. Пока выбрался на дорогу, рог слышен уже с другой стороны, где-то около Задворья. Он скорее туда, спина взмокла, лицо залило потом. За сосенником, недалеко от деревни. дожидаются его верхом Артюшевский с Абрицким.

— Ты что ж это, галган, не отвечаешь на мой сигнал? — накинулся обер.

— Труба прохудилась, паночку,— соврал сгоряча Вла­дик.— Жестянщику отдал в починку.

Ничего они не сказали, поскакали прямо в лесничовку. Владик, едва волоча ноги, понимая свой промах, подал­ся за ними следом.

Абрицкий ворвался в хату и крикнул:

— Где труба?

На полатях дремал прихворнувший дядька Антось. Он спросонья ответил:

— Да вон на стене, паночку...

Абрицкий схватил трубу, бросился к подоспевшему Владику, заорал, тыча трубой ему в грудь:

— Так ты врать, хамула? От тебя никогда, галган, правды не услышишь!

Артюшевский тоже был вне себя от гнева.

Теперь Абрицкому оставалось уломать ближайшего со­седа Мицкевичей — лесника Игната Лесика из Артюхов. Надо было, чтобы тот подтвердил, что именно Владик ранил лося. Но Игнат Лёсик приходился Владику Мицке­вичу дядькой — был младшим братом его матери. Абрицкий пошел на хитрость:

— А знаешь ты человече, что твой племянник мне сказал? Что дядька, мол, Игнат подстрелил того лося.

— Что? Владик сказал? — затрясся ошеломлевный лес­ник.— Нет, неправда! Я не стрелял!

По тому, как Игнат Лёсик отнекивался, волновался и как вел себя в ту минуту, Абрицкому стало ясно: это он стрелял в лося. А коль так, можно действовать смелее. Игнат у него в руках.

— Выбирай одно из двух: или ты подтвердишь вину Мицкевича, или я сам скажу лесничему, кто хозяйничает в княжеском лесу... Выбирай!

Дня через три Владика позвали в лесничество. В сенях дожидались уже лесники Лёсик и Лихтарович. Владик догадывался, что над ним готовится расправа, но какое нака­зание ждет его, еще не знал.

Пригласили Игната, а минут через десять — его, Владю. За столом блестела лысина лесничего, здесь же топтался его заместитель пан Гедринович. Справа от стола лесничего переминались с ноги на ногу Артюшевский с Абрицким, возле них, понурившись, стоял Игнат.

— Кто подстрелил лося? — повернул лысину Рачков­ский.

— Не знаю,— шагнул к столу Владик.— Я не стрелял...

— А ты что скажешь? — обратился Гедринович к Иг­нату.

Лёсик молчал, даже не поднял головы.

— Говори, не бойся! — наседал на него Абрицкий.— Говори то, что нам намедни сказал.

— Ну! — привстал за столом Рачковский.

— Он,— тихо произнес Игнат и указал пальцем на Владю.

— Дядька Игнась, что я слышу? — вскричал Владик.— Как вы можете брать такой грех на душу? Перед богом клянусь...

Но никто его уже не слушал. Владик стоял, как оглу­шенный, и никак не мог прийти в себя. Это ж только поду­мать! Свой человек и такую напраслину возводит. Боже милостивый!

Так дядька Игнась помог Абрицкому выжить Владика со службы. Назначение в Смолярню получил Лихтарович, а Мицкевичам хоть с моста в реку. Особенно переживал Кастусь. Он считал, что эта беда пришла в хату только из-за него.

Все взрослые ходили, как побитые. Только дядька Антось не растерялся, запряг коня и поехал в Несвиж. Вернулся он назавтра под вечер. Через знакомых подпанков, служивших при замке, ему удалось заполучить в аренду княжескую корчму в Миколаевщине с землей и лугами при ней.

— Ну и ладно! — сказала мать.— Не будем хоть вы­слушивать ругань Абрицкого или еще какого-нибудь черта.

Немного погодя Лихтарович занял ту половину, где была школа. Сами же Мицкевичи не могли пока перебрать­ся на новое место: Мовша медлил с отъездом. Правда, он обещал через какую-нибудь неделю тронуться в путь.

Непредвиденные события ускорили окончание учебного года в Смолярне. Но работа Кастуся не пропала даром: трое учеников в то лето сдали в Столбцах учителю Бормоту экзамен за народное училище...

Корчма

— В который раз переезжаем,— сетовала мать.— А был бы клочок своей землицы — не гоняли бы нас, как Марка по пеклу... Может, и сваляли дурака, что не осели тогда в Смальгавоке. Уже давно и хату какую ни есть поставили б там, обжились бы, привыкли... А сейчас?

— От, Ганна, все бы тебе слезы лить,— утешал ее дядь­ка Антось.— Нам еще посчастливилось. Что бы мы делали, ты мне скажи, если б Мовша не уезжал? А так проживем. Абрицкому кланяться не надо. Земля добрая. Только что разбросана там и сям. Да еще не забывай, что кусок земли можно выкупить. Вот присмотрим, где получше, и начнем с осени выплачивать задаток, а там лесу купим, за хату возь­мемся...

— Ты так выведешь, Антоська... Выходит, хорошо, что нас погнали из Смолярни и мы переезжаем в Миколаев­щину?

— Известно, хорошо! — не сдавался дядька.— Рано или поздно, а пришлось бы Владику бросать эту собачью службу... Обидно, что родной человек, вместо того чтобы помочь, топит тебя. Не ждал я такого от Игнася, да бог ему судья... Может, все это к лучшему. Поживем сколько там лет в корчме да и своим углом обзаведемся. Главное — не падать духом!

Переезжали в самую распутицу. Счастье, что лесная дорога через Артюхи не была разбита. Приехала родня из Миколаевщины, вызвался помочь и будущий сосед Юзик Белый, и тем не менее за один раз на пяти подводах всего не забрали. Кажется, не так и много скарба в хате, а как станешь укладываться, хоть караул кричи. Солома и сено в гумне, бульба в клети, сани под поветью, пустые