На простор - Степан Хусейнович Александрович

После занятий Кастусь почти каждый вечер отправ­лялся в Пинск, заходил к знакомым или просиживал в библиотеке над столичными и минскими газетами, стара­тельно выуживая из них новости. В самом Пинске было тихо, не выходили на работу только железнодорожники, однако казачьи патрули разъезжали по улицам и днем и ночью.

Вот в эти-то дни небывалого общественного подъема в школе, стоявшей между деревнями Вишевичи и Пинковичи, собрались местные крестьяне, чтобы подписать пети­цию, адресованную помещику Сигизмунду Скирмунту, ко­торый, как уже говорилось, жил неподалеку в имении Альбрехтово. Требования крестьян были умеренными и не выходили за рамки законности: вернуть в соответствии с ме­жевым планом заливы, озера и болота с правом ловить рыбу и косить осоку, а также передать деревням Вишевичи, Пинковичи и Высокое около 80 десятин луга в урочище Гусак.

Мог ли пинковичский учитель Константин Мицкевич отказаться написать петицию? Требования предъявлялись не просто какому-нибудь мелкому панку, а самому уездному предводителю дворянства Скирмунту — известному на все Полесье земельному магнату, человеку, у которого вся мест­ная администрация была в кармане. Кастусь обо всем этом знал, но совесть не позволяла ему в такую ответственную минуту остаться в стороне, отсидеться в затишке.

Однако трезвый рассудок подсказывал, что известная доля осторожности не повредит. Чтобы не накликать беды на свою голову, Кастусь избегал в петиции резких выра­жений, придерживался межевого плана и лишь повторял требования, не однажды рассматривавшиеся в судебных тяжбах крестьян с паном Скирмунтом. Подумал он и о тех, кто подпишет петицию. Чтобы власти не искали за­чинщиков, не таскали тех, кто первым поставил подписи, учитель красным карандашом нарисовал круг, и крестьян­ские крестики и каракули разместились по нему таким обра­зом, что не было видно, кто первый, а кто последний: под петицией были не столбцы, а замкнутое кольцо подписей.

Этой своей наивной выдумкой он в какой-то степени выгородил крестьян, зато накликал гром на свою голову. Пан Скирмунт, получив петицию, тут же кинулся в Пинск и дал телеграмму минскому губернатору Курлову. Закрути­лось колесо государственной машины, пошла писать губер­ния! Естественно, виноватым оказался тот, кто написал петицию.

Земский начальник 4-го участка Пинского уезда, куда входила Пинковичская волость, граф де Шамбарант, уже знавший о петиции от самого владельца Альбрехтова, 24 но­ября 1905 года получил телеграмму-приказ минского гу­бернатора провести дознание по этому делу на месте и уста­новить вину учителя Мицкевича. У земского начальника в эти дни дел хватало, и он подключил себе в помощь но­вого инспектора народных училищ Пинского уезда коллеж­ского асессора Русецкого.

Как и его предшественник инспектор Кедров, умерший от туберкулеза, Григорий Антонович Русецкий был воспи­танником духовной академии, имел даже степень кандидата богословия. Он успешно закончил академию и мог рассчи­тывать на высокий церковный сан, не забрось его судьба в какое-то нелегальное вольнодумное студенческое обще­ство. Трудно сказать, что тут было виною: то ли ветры вре­мени, то ли его демократическое происхождение (отец был дьячком на Игуменщине). Руководитель их кружка угодил в Сибирь, некоторых студентов исключили из универ­ситета, а Русецкого упекли учителем на Полесье, в Пин­скую гимназию. Умный и начитанный, Русецкий за пять лет дослужился до должности исполняющего обязанности ди­ректора гимназии (грехи молодости держали за полу и за­тягивали назначение на пост директора). Ничего удиви­тельного, что после смерти Кедрова весной 1905 года ва­кантную должность, на радость всем сельским учителям уезда, занял Григорий Антонович.

***

Вторая половина ноября в том году выдалась морозная, но солнечная. Из ночи в ночь держались небольшие мо­розцы, а днем было тихо и по-осеннему красиво. Природа словно отдыхала после трудовой осени и готовилась встре­тить зиму, которая была на подходе. К исходу месяца уда­рил настоящий мороз и сковал все в округе: болота, Пину, озера, припятские заливы и, наконец, саму Припять.

Полешуки со дня на день ждали снега, ждали санного пути, чтобы ехать на болота за сеном. Ждали они также и ответа на свою петицию. Надеялись, что теперь-то, в пору всеобщего подъема, удастся наконец вырвать у Скирмунта сервитутные земли. С тревогой в сердце ждал дальнейшего развития событий и Кастусь. Он знал, что от того, как по­вернутся дела во всей стране, зависит успех их затеи с пе­тицией, зависит и его собственная судьба. Если волна на­родного гнева будет нарастать, то Скирмунт станет более сговорчивым. Если же полиция и казаки возьмут в узду народ, то и ему не будет прощения. Кастусь знал, что зем­ский начальник дважды вызывал в Пинск волостного стар­шину Александра Лоя, вызывали на допрос Сымона Крищука и других крестьян. Самого же его никто не тревожил. Это настораживало и беспокоило.

В тот день, 26 ноября, Кастусь встал, как всегда, рано, выглянул в окно и ахнул: все белым-бело. Ночью выпал снег. Шел он и утром. Во время уроков Кастусь не раз ловил себя на том, что в каком-то раздумье вглядывается в полет снежинок за окном и забывает, где он и что с ним. Лишь ко­гда говор в классе переходил границы дозволенного, он спохватывался и продолжал урок.

Отпустив учеников по домам, Кастусь наскоро переку­сил и собрался в Пинск. Оделся, вышел на крыльцо и тут увидел: к школе подъехал и остановился городской извоз­чик. Из рессорной брички вылез высокий стройный мужчина в рыжей меховой шапке и в черном пальто с таким же ры­жим воротником. Кто бы это мог быть? Однако недолго терялся в догадках: не столько узнал, сколько сообразил, что в школу пожаловал сам Русецкий.

Инспектор подал учителю руку (его предшественник Кедров до такого демократизма не снисходил) и попросил показать школу.

— Прошу вас, Григорий Антонович, проходите, разде­вайтесь,— пригласил нежданного гостя Кастусь.

— Вы, Константин Михайлович, куда-то собрались? Не в Пинск?

— В Пинск.

— Ну, тогда я взгляну на вашу школу, а потом вместе поедем в город. По дороге и поговорим.

Гость держался официально, но без высокомерия: про­шел в классную комнату, просмотрел записи в журнале, спросил, сколько учащихся по списку и сколько из них хо­дит в школу. Потом они сели в бричку и поехали. Русецкий довольно долго молчал, потом начал с гневом:

— Что вас вынудило, Константин Михайлович, напи­сать эту злополучную петицию? Задумались вы о том, что вам угрожает? Да и вообще, какое вам дело до того, что мужикам, видите ли, чего-то не хватает... Ваше дело учить грамоте детей — и всё. Остальное вас не касается!

— Уважаемый Григорий Антонович,