На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Видишь, сынку, как у нас получилось? — со слезами встретила Кастуся мать.— Только собрались взяться за дело на своей земле, а тут на тебе!..

— Скажите, мама, что же случилось? Зимой, когда я был дома, тата чувствовали себя вроде неплохо. И в обход ходили, и, помню, в лесничество. Правда, пили соду, но они же, сколько я знаю, всегда пили соду... Доктор-то хоть какой-нибудь смотрел?

— Две недели полежал — и все,— снова заплакала мать.— Мы ему и травы, и сверженского фельдшера вызы­вали, и доктора из Несвижа привозили, и в настое сена парили — ничто не помогало. Потом стал кашлять кровью и просить, чтоб вынесли из хаты на двор. Дядька Антось сколотил полати, обложил батьку кожухами, он лежит на спине и молча глядит в небо... Отмучился батька, а вот нам еще долго горевать...

Сбежались дети. Разделив между ними конфеты, Ка­стусь пошел поздороваться с дядькой Антосем, который стучал молотком в хлеву — делал выгородку для телушки. Обнялись с дядькой и поцеловались.

— Слышу, дети что-то засуетились,— радостно сказал Антось.— Но не подумал, что у нас гости... А тут, видишь, брат, какие дела... Жить бы да жить Михалу, землей обза­велись, дети на свой хлеб выходят, а он возьми да...

Дядька не мог дальше говорить, смахнул слезу. Он постарел, осунулся как-то за последнее время. Переживает, конечно. С Михалом они жили душа в душу, с полуслова друг друга понимали. Переезд в Смолярню лег прежде всего на дядькины плечи. Антось давно не брился, зарос седой щетиной, кончики когда-то молодецких усов обвисли, серые приветливые глаза смотрели горестно и виновато.

— Дядя, скажите, что все же с батькой стряслось? — допытывался Кастусь.— И не болел, кажется, чтобы так уж тяжело.

— Э-эх! — вздохнул дядька Антось.— Ничего ты, хлопче, не знаешь,— и стал запирать хлев.

Дядька был, видно, не в том настроении, чтобы пускать­ся в разговоры, и Кастусь не стал бередить его раны. Пу­скай! Надо выждать момент, когда Антось сам станет рас­сказывать. Тогда он выложит все.

После ужина за столом долго шел разговор о событиях последних дней. Оказывается, согласия насчет того, ехать или не ехать в Смальгавок, между старшими не было. Мать стояла на том, чтобы продать землю.

— Как ты поедешь с такой оравой в чужие люди? — вопрошала она.— Едоков много, а помощников?.. Строиться там надо, а где денег возьмешь? Случись какая беда, не к ко­му и притулиться. Нет, как хотите, а я своим бабским умом считаю, что не надо нам никуда ехать. Был бы батька с на­ми — другой разговор...

— Мама, но и тут нам житья не будет,— вставил слово Владик.— Рачок, будь он неладен, увидите, не даст нам дышать спокойно. Помните, что он тате сказал, когда тот попросил продать лесу на хату? «Если на домовину, то и даром дам, а на хату не продам ни одного комля»,— вот что он сказал. А батька отслужил Радзивиллу и его подпанкам больше двадцати лет. И что выслужил? Фигу с маком!.. То же самое и я получу. Вернее сказать, уже полу­чил. Ну, обождали бы, дали этот год посидеть еще в Альбути. Мы такое горе пережили, отца похоронили... Так нет же! Рачковский вызвал, глядит зверем: «Чтоб через неделю был в Темных Лядах!» Я было заикнулся: «Паночку, род­ненький, у нас и так беда, осиротели, сжальтесь...» Где там! Еще орать начал, грозить: «Чтоб через семь дней был на новом месте, а нет, так...» Чтоб у него семь чирьев вы­скочило на мягком месте!..

— Значит, ты, Владик, за то, чтобы переезжать? — уточнил Кастусь.— А вы, дядька Антось?

— Что мне сказать? — поскреб потылицу дядька Ан­тось.— Мать права. Нелегко, ох нелегко будет начинать на новом месте. Хлопот и горя хватим... Но и Владик тоже прав. Не будет нам жизни на панском хлебе, если здесь останемся. Собачья у лесника служба: и акинчицкому на­чальству надо угодить, и людей не обидеть, в гнев не ввести. Видели, как батьке доставалось? Скажу одно: мне век до­живать с вами. Куда вы — туда и я... Если и не поедем в Смальгавок, все равно надо собираться туда — поле за­сеять. Через недельку поеду, засею и скажу людям, что будем продавать землю...

— А как ты считаешь? — обратилась мать к Касту­сю.— Видишь, никак не дойдем до толку, что нам делать и как делать...

— Если вы, мама, не хотите ехать в Смальгавок, а Вла­дик говорит, что, мол, трудно угодить каждому подпанку, значит, надо искать что-то третье. Ну, скажем, ту землю продать, а поспрошать тут, поближе... Тата все время ду­мали о том, как бы бросить лесниковский хлеб да сесть на своей земле. Не суждено ему было... Значит, нам надо этого добиваться... До каких пор жить на привязи, ходить на задних лапках перед Абрицким?..

Дети давно спали, а за столом все продолжался разго­вор. Зашла речь о Смолярне, где лесничовка и хлев требо­вали ремонта.

— Не надо только падать духом,— сказал дядька Ан­тось.— За лето и осень все подлатаем, крышу в хлеву пере­кроем, а для хаты вторые рамы свяжем. Дал бы бог здо­ровья...

Спать Кастусь лег в сенях. Накрылся тяжелым одеялом-куделянкой и стал дожидаться дядьку Антося. А того все нет и нет. Где-то в кладовке скреблись мыши, потом, видно, крыса пробежала под кроватью. Наконец тихонько скрипнула дверь.

— Спишь?

— Нет.

— Ты хотел, чтоб я рассказал про батьку,— присел на кровать дядька Антось.— Он бы еще жил, да нашлись такие, что помогли ему переселиться в Теребежи. Слушай... Как-то шел Михал из Акинчиц, заглянул к тетке Хруме и малость клюкнул. Ну, бредет себе тропочкой, мурлычет что-то под нос, и только вошел в ельник, тут его и огрели чем-то по голове. Рассказывал: лежит он на снегу и как сквозь сон слышит — двое топчут его ногами. Один был в чуках, а второй в сапогах. Потом он впал в беспамятство. Пришел в себя от холода, шумело в голове и жутко болело в правом боку. Едва поднялся на ноги, по сторонам водило. Чувству­ет — вся шея в крови. Хотел снять шапку, да не смог: при­сохла возле уха. Я потом его отмывал, так скажу тебе... Повезло еще, что был в зимней шапке, а то и не встал бы... Как он дополз сам