На простор - Степан Хусейнович Александрович

— А ружье цело?

— Те нелюди сообразили. Ружье — не иголка, его не спрячешь, а оно могло бы вывести их на чистую воду. И по­ломать сгоряча не успели... Мать увидела Михала, всплесну­ла руками: «Что с тобой?» — «А то не видишь! «Темную» устроили». Больше не сказал ни слова, сколько мы ни рас­спрашивали. Назавтра я привез сверженского фельдшера. Покачал он головой, когда осмотрел Михала, выслушал и ничего определенного не сказал, только посоветовал поить топленым молоком с медом. Тогда я в Несвиж за доктором. Тот надел свои стеклышки на нос, посмотрел и сразу мне говорит, что дело дрянь... Сколько я ни выспра­шивал у Михала, кто его так, он одно: не знаю. Может, и знал, да не хотел сказать. Я думаю, это ворюги, которые крали лес. Им не раз Михал становился поперек дороги. Понимаешь, обо всем об этом в письме я не хотел писать...

Дядькин рассказ потряс Кастуся. Так вот почему отец так внезапно умер! Но поди кому-нибудь пожалуйся. Не пойдешь, не зная, у кого поднялась рука. А он же никогда не причинил людям вреда. Правда, княжеское добро стерег, да что ж было делать, когда такая семья на шее, а объездчик Абрицкий глаз не спускает с лесников. Вот уж не думал, что отца ждет такая смерть.

В ту ночь долго не спалось. То жарко и тяжело было под куделянкой, то вдруг холодный пот прошибал. Когда второй раз пропели петухи, вроде и сморил его сон, но это было всего лишь тревожное забытье. Почему-то приснился их классный наставник Лычковский, потом пришел к ним в Альбуть дед Юрка и говорит: «Ты, Костэн, спишь и не ви­дишь, что ваше гумно горит». Он одеяло с себя, глазами хлопает — и опять ворочался, пока под утро не провалился в глубокий сон.

После завтрака Юзик потащил брата показывать новую усадьбу. Здесь еще пустовали строения, в которых когда-то хозяйничали смолокуры. Напоминали о них бутыли в плете­ных корзинах и без корзин, сложенные под навесом. Было много хозяйственных построек, но все они — хлев, истопка, овин, гумно — давно требовали ремонта. Крыльцо самой лесничовкм сгнило и обвисло, в крыше гумна светились дыры. Дядьке Антосю на все лето хватит работы, чтобы привести их в божеский вид.

Кастусь расспросил дядьку, как найти отцову могилу, и пошел в Миколаевщину. Не в деревню, а в Теребежи, на кладбище.

Теребежи — песчаный взгорок у околицы Миколаевщины. Меж тощих низкорослых сосенок и можжевельника сиротливо стоят деревянные, изредка — железные кресты: недолговечный след того, что жил когда-то и страдал на свете человек. Горестный и жалкий вид имело это кладби­ще. Не было тут ни общей ограды, ни богатых каменных плит, ни высоких деревьев, ни кустов сирени или жасмина. Старые и новые кресты разбросаны как попало, иные из них давно истлели, и только низенький холмик, схваченный дерном, давал знать, что здесь нашел приют какой-то селя­нин-бедолага.

Кастусь пересек Теребежи и вышел на ту сторону клад­бища, где под молодой сосенкой желтел свежий песок. Вот крест на могиле деда Казимира и хохолок можжевельника напротив. Значит, тут покоится отец, это его последнее пристанище...

Стихи, стихи...

Как быстро бегут дни, недели, даже годы!.. Мелькают, словно те телеграфные столбы за окном вагона, когда паро­воз мчит состав на полной скорости. Грохочут колеса на стыках рельс — и жик-жик! — отсекаются, отваливаются один за другим годы...

Кастусь сидит у окна в вагоне третьего класса и смотрит, как бегут навстречу леса и перелески, болота с чахлыми, карликовыми сосенками. Кажется, недавно он с тревогой в сердце ехал в далекое и незнакомое Люсино и вот так же, как сейчас, всматривался в печальные осенние пейзажи Полесья. Тогда его смущало, что едет в школу с опоздани­ем, едет первый раз и не знает, как приживется там, какой получится из него учитель. Самому не верится, что с тех пор прошло уже три года и он в четверый раз едет начинать новый учебный год в школе.

За это время тогдашний семинарист Кастусь Мицкевич, который с робостью и стеснением внес тогда в вагон свой деревянный сундучок с самоваром впридачу и не знал, где с ними приткнуться, стал другим человеком. Он повзрослел, раздался в плечах, давно сменил люсинский лапсердак на простенький, но приличный и хорошо пригнанный к его фигуре костюм. Во всем его облике чувствовались энергия, бодрость и сдержанная сила.

С Кастусем ехали братья: десятилетний Юзик и Михась восьми лет. Взял их с собою без особой охоты: мальчишки в таком возрасте, что за ними нужен глаз да глаз. Но в Смолярне школы близко не было, и сорванцы росли, что называется, на лес глядя. Надо было как-то помочь матери, и Кастусь взял братьев с тем расчетом, что они будут ходить в его школу. А точнее: в Пинковичскую школу, что была недалеко от уездного Пинска. Там он будет работать уже третий год. В Пинковичах и в самом Пинске у него много добрых знакомых и верных друзей. Все мысли Кастуся теперь были о том, как бы скорее встретиться с ними, поде­литься новостями. Завтра и уж никак не позже, чем после­завтра, надо сходить в Пинск, взять у Янкеля нелегальную литературу и узнать, когда будет очередная сходка. Потом он наведается в Купятичи, услышит московские новости. Купятичская учительница Ольга Гонцова на летние канику­лы ездила в Москву, она должна привезти оттуда много интересного, да и, надо полагать, тоже раздобыла запре­щенных книг. Надо потолковать с Сымоном Крищуком: чем живет деревня, какие настроения у крестьян тут, на Полесье?

Нынче Кастусь выехал к месту работы почти на неделю раньше обычного. Съехавшимся в Миколаевщину учителям не сиделось дома: по многострадальным российским про­сторам шагала тревожная и неспокойная осень 1905 года. Кровавое воскресенье, январская забастовка, охватившая многие промышленные центры страны, эхо Порт-Артура и Цусимского боя, восстание на броненосце «Потемкин», война на востоке, в которой по-прежнему лилась народная кровь,— все это переполняло чашу терпения. Атмосфера тревожного ожидания проникла во все слои общества. Газе­ты выходили с цензурными белыми пятнами на полосах, но все равно на их страницы попадали сообщения о заба­стовках, земельных бунтах. Летом 1905 года были на слуху открытые призывы к свободе слова, печати, собраний, шла речь о праве на создание профессиональных союзов, на организацию забастовок. В печати мелькали лозунги: «Да здравствует Учредительное собрание!», «Свобода — равенство — братство»...

В окне показалось Любашево. Александра Фурсевича