На простор - Степан Хусейнович Александрович

— в ней когда-то жили смоло­куры, но никому не хотелось бросать насиженный и обжи­той угол, где все стало таким близким и дорогим. Не зря сказано, что на одном месте и камень обрастает. А что уж говорить о хозяйстве лесника, привязанного к своему клоч­ку земли, который кормит его семью. К тому же Альбуть есть Альбуть: землицы порядочно и она уже обихожена, сена скотине вволю, рыбы сколько хочешь, грибов и ягод хоть завались. Не последнее дело и устоявшийся лад жиз­ни. Там, в Темных Лядах, возможно, будет и не хуже, но все нужно начинать сначала.

С другой стороны, снявшись с места, пожалуй, легче будет перебраться туда, в Смальгавок, где ждет их сторго­ванная уже земля. Своя земля! Было и такое соображение: если насядут лесничий с Абрицким, то весною Владик и мать с младшими подадутся в Темные Ляды, а Михал с Антосем помогут им там устроиться да и поедут засевать новую землю. Надо же там, в Смальгавоке, обживаться и пускать корни: засеять поле, поставить какое ни есть гумно, чтоб было куда свозить хлеб, и приниматься за хату. Из­вестно, нелегко и даже страшновато бросать родной угол, знакомых, всю родню и тащиться куда-то на край света. Но там ждет их своя земелька, да какая земелька — не чета наднеманским пескам. Да уже сделан и первый шаг: дядька Антось успел осенью посеять жито. Теперь только служи ей, и земля щедро отплатит...

Кастусь вернулся в Люсино не один — с Юзей, и долго еще жил домашними впечатлениями, которые не развеяла даже встреча с Ядвисей. Бабка Марья сразу заметила:

— Что это, паничок, какой-то ты озабоченный приехал из дому? Не ладится там что-нибудь?

— И ладится, и не ладится,— уклонился от ответа Кастусь.— Трудно, бабка, жить на этом свете.

— Ничего, хлопец, у вас все хорошее еще впереди. Я знаю, что вас ждет счастье и что быть вам большим че­ловеком...

— Откуда вы, бабка, знаете!

— Знаю! Когда-нибудь вспомнишь, голубок, что правду говорила знахарка Марья. О-го-о! — закатила старуха глаза и покачала головой.— Большим будешь человеком. Чует мое сердце! Дожить бы мне до той поры, пришла бы и на­помнила паничу...

Кастусь усмехался.

— Смейтесь, смейтесь себе, и все-таки не раз вспомни­те люсинскую сторожиху...

Кроме всего, что было связано с домом, у Кастуся по­явилась еще одна забота. Двенадцатилетняя сестренка Юзя, выросшая в Альбути и никогда еще не разлучавшаяся с мамой, тосковала по дому, просила, чтобы Кастусь отвез ее обратно. Хуже всего, что она стеснялась идти в класс, а все сидела и хныкала у окна. Бабка Марья и так пыталась к ней подойти, и этак: то семечек тыквенных принесет, то орехов, а вечером заберет к себе, на теплую печь, и расска­зывает сказки. Вскоре Юзя нашла себе занятия: чистила картошку, пекла гречневые блины-пампушки. Потом Ка­стусь стал задавать ей решать примеры и задачи, списывать упражнения (читала сестра хорошо), но все же еще долго Юзя не ходила в школу, а занималась дома.

Зима в тот год выдалась не такая и холодная, но очень снежная. Мело и мело, днем и ночью, заметало все тропки и дорожки. Надо было съездить в волость по делам, да где там. Пусть немного поутихнет метель и люди проложат санный путь. Тогда можно будет показаться на глаза на­чальству.

В один из таких дней, когда вьюга особенно разыгра­лась («Добрый хозяин и собаку на двор не выгонит»), на крыльце школы кто-то громко забухал сапогами, обивая снег. Кастусь, который вел урок, подумал, что кто-нибудь приехал из волости, потому что Юзя приотворила дверь и позвала его.

— Кто там? — спросил Кастусь.

— Не знаю,— пожала плечами Юзя.

На кухне весело скакал на одной ноге и растирал багро­вое ухо — Кастусь даже не поверил своим глазам — его семинарский приятель Костя Болтуть. Хлопцы радостно обнялись.

— Ты знаешь, Кастусь, что твой гость голоден, как волк, и продрог, как тютька?

Уже за столом Болтуть рассказал, что скучал он, ску­чал один в своем Погосте-Загородском, а потом и надумал подскочить в гости. Что за Погост? А тот, что между Логишином и Лунинцем, по прямой не так и далеко от Люсина, верст пятьдесят. Знакомый фельдшер подвез на станцию в Лунино, а там поездом добирался, и даже на разъезде в Люсино поезд против правил остановился. Вот только пока в деревню попал, чуть богу душу не отдал...

Если Фурсевич был всегда серьезен и сдержан в выра­жении чувств, то о Болтуте этого никак не скажешь. Весель­чак и пересмешник, завзятый плясун и отменный певец. С ним не соскучишься ни в мужской компании, ни тем бо­лее в женской, всюду он заводила: в пульку ли перебросить­ся, или застолье организовать. Ловок был рассказывать анекдоты про царя и царицу. А если ко всему этому доба­вить, что был он высок ростом и красив, со вкусом одевался, то станет понятно, что этого сельского учителя трудно было удержать на школьной привязи.

Болтуть много читал, интересовался литературой, вни­мательно следил в семинарии за первыми творческими шагами Кастуся Мицкевича. Это ему семинарский поэт по­дарил на память целую тетрадку своих русских и белорус­ских стихов. Потому нечего удивляться, что, мало-мальски обогревшись и перекусив, гость попросил хозяина почитать его новые стихи.

— Давай, Старик, прочти, что ты высидел в полесской глуши.

— Мало написал,— признался Кастусь.— То школа время отнимает, то нет настроения.

— Ну-ну, не прибедняйся.

Кастусь, зная, что от Болтутя не отвяжешься, достал из ящика стола тетрадку с черновыми набросками поэмы «Яшукова гора» и начал читать:

Паны жывуць, не знаюць гора.

Мужык, як кінуты на мора

У стары човен і разбіты,

А вецер моцны і сярдзіты

Шуміць, бушуе і раве...

— Может, стоило бы социальный момент прояснить и усилить.— высказал свое мнение Болтуть, когда Кастусь дочитал поэму.— Идти вслед за легендой — этого мало. Тебе надо познакомиться с такой вот литературой.— И гость выложил на стол несколько зачитанных тощих брошюрок.

Кастусь взял верхнюю книжицу в синей обложке; «Прав­дивый рассказ, откуда и куда идут мужицкие денежки». И еще: «Лютня» — сборник революционныз песен, «Лиса Патрикеевна». Это были нелегальные, по большей части женевские издания русских народовольцев. Была одна и белорусская — «Пра багацтва ды беднасць»,— тоже изданная в Женеве в 1881 году. Нет, таких брошюрок люсинский учитель и в глаза не видывал.

— Я думаю, тебя не надо учить, кому можно, а кому нельзя показывать