Центр принятия и адаптации - Ольга А. Дмитриева

— Вам придется ответить, — Алиса улыбнулась и закрыла глаза.

— Все для тебя, — Диана тоже улыбнулась и крепче сжала пальцы Алисы.

Когда она вышла в коридор, смена медицинских работниц шла к выходу. На улице было темно, но все окна за окнами больниц и все фонари светились.

Диана села на диван и перестала сдерживаться.

Она привыкла думать про Закат. Она искренне верила в метафору, которую они придумали на одном из совещаний, для нее это работало.

Концом света для нее было остаться без Алисы. Этого она не могла пережить. Этого она безумно боялась, несмотря на слабость и усталость, которые не давали сосредоточиться на страхе и в то же время усиливали его.

* * *

Диана хотела заказать к больнице электрошаттл, но Алиса отказалась. Тридцать часов отдыха с доступом к кислородному баллону и капельница с витаминами придали ей бодрости.

Они не стали выписываться рано. Солнце показывалось примерно в 13:05, на час-полтора. Диана решила, что будет лучше, если они выйдут из больницы как раз в это время.

Они шли от Клиники к реке, и все было таким же, как всегда. Как в последнее время. Серые дома на светло-сером фоне. Городской свет уже не выключался и добавлял болезненной желтизны общей городской бледности.

Алиса чувствовала, что дышать ей легче. Но, наверное, из-за того, что она больше суток почти не вставала с постели, ноги у нее дрожали.

— У меня такое ощущение, что я не выходила на улицу месяц, — сказала она, осматриваясь, но стараясь не поворачивать голову, — как будто что-то изменилось…

— Каждый день что-то меняется, — ответила Диана, чуть-чуть обернувшись.

— Да, но то, что происходит каждый день, мы не замечаем, — Алиса начала раздражаться.

Небо за Куполом было почти белым, а они шли по пустой улице.

— Почему никого нет? — В голосе Алисы появилась злость, но не оттого, что никого не было, а оттого, что на это наблюдение ей понадобилось пятнадцать минут.

— И правда… — Диана притворилась, что она думает еще медленнее, чтобы успокоить подругу, и тоже начала осматриваться.

До этого дня людей на улицах не становилось меньше, особенно в светлые часы. Они уже почти не гуляли и не бегали, но сидели на лавочках или вынесенных из дома стульчиках. Одни или в компании. На работу ходили немногие. Несколько часов в день по привычке были открыты некоторые рестораны и кафе, иногда посетители там просто отдыхали.

А сейчас Алиса и Диана медленно шли по пустым улицам. Они молчали, поэтому слышно было только их шаги… (Кроссовки Алисы издавали короткий шаркающий звук шш шш. А туфли Дианы на низком каблуке пыхтели пф пф пф пф…) И их дыхание: ссс-ссс — со свистом дышала Алиса. Хх-х хх-х — старалась дышать беззвучно Диана.

Она хотела бы что-то сказать Алисе. Но сама не знала что.

Так они прошли несколько кварталов, удивляясь, что никого нет, молча, чтобы не тратить силы и не пугать друг друга своими догадками, и вышли к неподвижной реке.

Алиса, поднимаясь на мост, вдруг подумала: наверное, Купол открыли и все вышли!

Или все… Но тогда и они бы тоже… И дежурная медсестра в Клинике…

Она сама не могла в это поверить, поэтому не стала ничего говорить Диане. Но задышала быстрее: с-с с-с с-с.

Но тут на другой стороне под фонарем она заметила зрелую пару — торопливо, насколько это возможно, идущую в том же направлении — к центру.

А потом, когда они свернули с набережной, — еще одного человека, бредущего в том же направлении.

— Куда это они идут? — спросила Алиса, непонятно зачем.

— Может быть, в Центр принятия, — ответила Диана, проследив за направлением.

Алиса хмыкнула.

Центр принятия и адаптации продолжал работать по сокращенному графику. Поддерживать самые бодрые группы горожан. Большинство клиентов не перестали тревожиться, но ослабли физически. Иногда консультантки принимали на дому. Самые стойкие, наоборот, ходили к своим клиентам с обходом. Они до сих пор считали свою работу самой важной.

Центр принятия и адаптации оставался сердцем и символом Города перед Закатом.

Диана решила, что им стоит пройти мимо него — чтобы погулять подольше и насладиться светом, который из предрассветной серости уже превращался в предзакатную.

Когда они свернули на улицу, выходящую к Центру, Алиса снова почувствовала изменения. Людей стало больше, и они все шли с ними в одном направлении.

На площади что-то происходило…

Алиса очень давно не была на митинге и не видела его. Из массовых собраний и до Известия в Городе проводили только фестивали и вечеринки.

Но это был митинг! Она узнала его по вибрации разреженного воздуха, по нервному, хоть и слабому жужжанию толпы. На центральной площади Города, практически у дверей Центра собралось несколько сотен человек. Все выглядели сонными и уставшими. Но решительными и иногда даже агрессивными.

У некоторых в руках были плакаты: «Мы умрем», «Мы хотим говорить правду», «Мы хотим знать правду», «Закат ≠ смерть», «Встретим конец света наконец».

Диана знала про митинг. Ей было положено по работе.

Алиса впервые за многие годы по-настоящему растрогалась. Она прислонилась к стене у поворота на площадь. Она бы не призналась в этом, но ей было очень лестно, что ее выступление произвело эффект. А еще ей стало легче дышать оттого, что она не одна. Она не одна боялась и злилась на попытки лицемерно замалчивать, через что они проходят. Она не одна хотела говорить обо всем открыто. Она не одна не хотела ничего принимать и адаптироваться. Она хотела жить. Она хотела говорить о том, что хочет жить. Она хотела бороться, даже если уже слишком поздно. И она была такая не одна.

Ей вдруг снова стало очень приятно быть горожанкой своего Города. Который, может быть, доживает свои последние недели или дни, но не отворачивается от своей судьбы, не идет к ней зажмурившись. Конечно, Алиса не думала обо всем этом, когда смотрела на людей на площади. Она чувствовала что-то, что было сложно сразу превратить в слова или в оформленные мысли. У нее расправились плечи, как будто до этого их что-то сжимало, а из ее глаз текли слезы.

Когда Алиса немного успокоилась, Диана, тоже прислонившись к стене, положила голову ей на плечо:

— Я тобой горжусь.

Они пошли сквозь толпу.

* * *

Федор очень не хотел оставлять Риту одну — она плохо себя чувствовала. Но Тео написал на куске коробки из-под