Центр принятия и адаптации - Ольга А. Дмитриева

Лука помолчал.

— Я тоже надеюсь, что с ними все хорошо.

— И я тоже надеюсь… — ответили Министрка. Они вспомнили, что странных снов не было уже несколько ночей, и почему-то теперь им очень захотелось, чтобы эти кошмары вернулись.

* * *

В маленькой студии перед микрофоном Алиса чувствовала себя неуютно. Ей нравилось печатать и представлять, как читатели поглощают составленные ею предложения, воспринимают ее мысль, живут с ней. Ей нравилось оттачивать мысли, переписывать и редактировать текст абзац за абзацем. В сравнении с этим живое выступление казалось эфемерным. Никто не обратит внимания, даже если услышит краем уха. Нет возможности вернуться к ее словам, обдумать их. Но она, конечно, набросала черновик для себя.

Она была удивлена, что на радио работает так мало людей. По сути дела, заправлял всем Ведущий, он чаще всех был в эфире. И ему не было ни до чего дела. Он пускал в эфир всех, кто готов был прийти. Даже если одни и те же люди приходили со своими воспоминаниями по два раза, ему было все равно. Он сказал Алисе, что занят каким-то проектом, она не поняла, в чем там дело. Его поведение, конечно, позорило профессию. Но в представлениях Алисы, оно соответствовало типу медиа, в котором он работал. Зачем заботиться о качестве, если через минуту результат твоего труда растворится в воздухе.

Она пришла на радио только из-за ссоры с Дианой.

Хотя радио слушали фоном, его слушали многие. Оно буквально лезло в уши. Даже она успела выучить несколько идиотских рецептов и послушать неизвестно чьи воспоминания неизвестно о чем. Значит, это было важно. Алиса была уверена, что, если она будет писать, то есть говорить то, что думает, ее услышат по крайней мере в Мэрии. И ее передачу как минимум сразу закроют. Может быть, это придется сделать самой Диане. Будет очень неприятно, но она этого заслуживает. Она ведет себя преступно. Алиса даже не знала больше, как она относится к Диане. До Известия казалось, что они понимают друг друга. Но после Известия Диана пришла к власти и проводила совершенно нелепую политику. И для Алисы эта пропасть из глупости и малодушия стала намного больше, чем все, что связывало их раньше.

Она чувствовала себя изолированной от мира.

Алиса готовилась к своему первому радиоэфиру шесть дней. Из-за того, что первый эфир мог стать последним, ей было очень сложно выбрать тему, решить, о чем действительно нужно сказать. В идеале Алисе хотелось бы еще подобрать актуальный повод для своего выступления, но она ничего не смогла придумать, новостей не было.

Ведущий показал ей кнопки, принес воды, но не попытался остаться с ней в студии во время эфира. Она решила, что он будет слушать рядом и в случае чего вернется.

Алиса начала свое выступление с приветствия:

Здравствуйте, дорогие горожане, слушатели. Меня зовут Алиса Л, я работаю журналисткой и редакторкой последние 40 лет, и с сегодняшнего дня по субботам я буду вести свою колонку в радиоформате.

Алиса нервничала и торопилась, но после того, как сказала про свой опыт, стала увереннее. Она была профессионалкой, чего ей бояться в этой пустой студии, откуда ее могут и не услышать? Она продолжила размереннее и громче:

Я не хочу отвлекать вас пустой болтовней, как это принято на этой станции. Начнем с важного.

Мы скоро умрем.

Это правда. Но наши власти почему-то не хотят озвучивать эту правду. Они представляют нас идиотами, которым приятнее будет слушать сказки про Закат — естественный и неизбежный.

Я устала от этого и думаю, что вы тоже.

Мы переживаем последнее ужасное и великое событие в истории человечества. Не нужно преуменьшать этот факт.

Но почему-то властям это выгодно.

Почему?

Я не знаю. Но у меня есть предположения. Первое касается идеи неизбежности.

Если так называемый Закат неизбежен, значит, ничего нельзя сделать. Я не верю в ситуации, в которых ничего нельзя сделать. Таких ситуаций не бывает. Бывают правительства, которые ничего не могут сделать. И они ссылаются на безвыходность ситуации, чтобы оправдать собственное бессилие, бездействие, безынициативность. Даже если у нас был маленький, один на миллион, шанс, я бы попыталась. Но это я. А это вчерашние подростки, возомнившие себя политиками.

Второе мое предположение касается естественности. Да, закат естественен. И смерть естественна. Но конец света — не естественен. Неточная метафора сбивает нас с толку. Конец света — это даже не просто смерть. Это смерть всего живого в один, пусть и протяженный, момент. Это безапелляционная смерть. Но если мы смотрим на это как на закат, нам кажется это нормальным. Солнце действительно садится, мы действительно засыпаем. Так действительно было всегда.

Но раньше мы засыпали со знанием о том, что завтра проснемся. А теперь должны просто заснуть.

Я пришла на радио не для того, чтобы занять эфир, как тут принято это делать. Не чтобы отвлечь вас успокаивающей болтовней, которая будет заглушать ваши собственные мысли. Я пришла, чтобы вернуть вас к этим мыслям. У нас осталось не так много времени. Хоть нам и не сообщают уровень давления, мы все чувствуем, что оно падает. Нам всем становится тяжелее дышать. Засеките, сколько минут вы видите свет сквозь Купол?

Но что мы можем сделать? Я не ученый, я не могу придумать план, вероятность успешности которого будет хотя бы один на миллион. Я не знаю, стоит ли открывать Купол. Я не знаю, что происходит в других городах. Но пока более смелые или умные люди молчат, я только могу повторить еще раз — мы все умрем.

Да, конец света лишит нас жизни.

Но наше руководство лишает нас смерти.

Лишает нас возможности прямо и открыто говорить о том, что нам предстоит.

Естественно, это делается под предлогами паники, которая может ускорить конец.

Но мы не должны им этого позволять. В предложенных обстоятельствах наша смерть — последнее, что у нас осталось.

Алиса не знала, что еще сказать.

Она по-прежнему сидела в студии одна, молча. К концу выступления ей уже было сложно читать написанный текст. Она волновалась. Ей хотелось править написанное ранее, но она не знала, как это делать в прямом эфире. Ей стало страшно от своих же слов. Хотя она много об этом думала, произнести свои мысли вслух на многотысячную аудиторию было сложно, даже если особо ее не слушали.