Центр принятия и адаптации - Ольга А. Дмитриева

* * *

Ведущий страдал над сценарием финального эпизода. Оказалось, что в Маргарите не было ничего фанатичного или безумного, как ему хотелось бы. Но история все равно захватывала. Сначала он пытался выстроить вокруг нее нарратив или подобрать метафору, но потом сдался и решил, что это и есть главная идея эпизода: появление новой жизни, как и ее конец, не поддаются рационализации. Хотелось бы вынести из всего смысл, но не получается. Ведущий думал, как развить эту мысль, о чем говорить. И где-то в темном уголке головы, привыкшей рассказывать истории, слышал напоминание, что, если он хочет закончить, нужно торопиться.

Письма о радиоэфире с Маргаритой и отвлекали его, и помогали ему. Тема заинтересовала слушателей. Он раздумывал, не позвать ли Маргариту еще раз или, может, сделать репортаж о ее жизни, но боялся быть слишком навязчивым. Иногда под предлогом ответа на письма он удовлетворял свое любопытство и заполнял эфир смежными темами. Как происходит зачатие на биологическом уровне. Как протекает беременность. История контрацепции. Как выживает и питается плод. На все эти темы в Городе легко находились эксперты, которые читали лекции и давали Ведущему время, чтобы думать о важном. Он понимал, что эксплуатирует историю Маргариты, но успокаивал себя тем, что если она это услышит, то, может, найдет для себя что-то полезное.

* * *

В Мэрии негласно радовались реализации плана и тому, что они остались ни при чем. Им тоже стали писать письма, связанные с Маргаритой. Кто-то требовал запретить ей работать, указывал на двусмысленность ее поведения. Кто-то, наоборот, беспокоился и советовал, как помочь будущей матери. Письма рассматривала Министрка коммуникаций и часть из них брала в работу. Если Мэрия соберет беби-бокс или выделит дополнительные витамины, об этом можно будет аккуратно сообщить.

В целом в Мэрии все понимали, что привлекли внимание к частной жизни, чтобы отвлечь от общественных вопросов, но старались делать вид, что это получилось само собой. Даже Мэр почти не сгорал от стыда из-за этой манипуляции, которую он старательно даже в своей голове старался называть совпадением.

Общественным вопросом, который все-таки решились поднять на очередном совещании, стал риск роста случаев беременности среди горожан. Но после консультации с врачами стало понятно, что риск является незначительным. Население ослабло. На данном этапе текущей ситуации подавляющему большинству сложно не только зачать ребенка, но и просто заняться сексом. Отдельный план по минимизации риска было решено не разрабатывать.

* * *

После каждого совещания… Да и до совещания, вообще во все свое свободное время Мэр чувствовал себя гораздо более спокойным. Когда на него никто не смотрел, ничей взгляд не давил на него… Он никого не винил конкретно в этом давлении, просто ему самому было проще, как-то легче дышать, что ли, когда он чувствовал, что не привлекает ничье внимание.

Он давно с ужасом думал о том, как люди живут с кем-то, как это должно быть выматывающе. Он даже в какой-то момент настолько вжился в свою должность (которая предполагала заботу о горожанах, как он про это думал), что хотел предложить программу уединения — для всех, кто устал.

Он долго решался и даже украдкой наблюдал за коллегами и людьми на улицах… Хоть это и было для него эмоциональным трудом, за который он ничего не получал. Каких-то признаков усталости людей друг от друга он так и не заметил. А тогда пришлось бы говорить о себе — а о себе говорить он не мог. Но жизнь в Городе стала для него тяжелее во много раз. Ну, в два раза точно.

Его изматывали личные совещания, потому что они были с людьми, которые раздражали его, а раздражение приходилось скрывать. Его утомляли разговоры с консультанткой, на которые нужно было приходить в Центр. Ему тяжело было ходить в магазины — ни одного автоматизированного магазина в Городе не осталось! Ни одного, как это возможно? Если бы он знал, он бы и сам не остался в Городе. Может быть. Ну, нет, конечно. Это просто выражение такое. Преувеличение.

Мэр думал обо всем этом по дороге домой. Идти было тяжело, дышать было тяжело. И навязчивые эмоции утомляли его еще больше.

А еще он потерял это чувство. Свободы и спокойствия. То, что он привык чувствовать, оставаясь в одиночестве. Может быть, потому что на улицах его стали узнавать и здороваться с ним совершенно незнакомые люди. Да, вот такая навязчивость! Он не хотел никого обидеть, конечно, и если случайно не отвечал на приветствия, потом очень переживал. Но это просто от задумчивости. От мыслей о Городе и горожанах, как бы пафосно это ни звучало.

Нет, ну конечно, это было приятно. До какой-то степени. Он был последним Мэром, он возглавил Город в самый сложный для него период и все такое. Но это приятное чувство по-прежнему нагревало его лицо до красноты. А еще даже доброжелательное внимание утомляло. А вообще он, конечно, боялся недоброжелательного внимания.

В общем, он теперь постоянно был на виду. Он был на виду на работе, потому что отвечал за все и должен был всем быть примером. Он был на виду в Городе, потому что он был Мэром как-никак. И даже в своей квартире он как будто был на виду. Он старался не подходить лишний раз к окнам, но окон у него дома было немало, а закрыть шторы он не мог, потому что все знали — надо получать и отдавать как можно больше света. Как он может при этом закрыть окна? Что про него подумают? Ничего. Ничего не подумают, потому что так он не сделает.

Он дошел до дома.

Постоял у входа под фонарем.

Приветливо помахал соседке, вышедшей на прогулку, и медленно поднялся на свой второй этаж.

Конечно, ему было бы неплохо похудеть до Известия. Но он же не знал, что оно будет, а теперь уже поздно, весь его вес останется с ним. Хотя ел он меньше…

Он включил свет на кухне и подошел к окну.

Кто-то смотрел с улицы прямо на него.

Мэру захотелось отпрыгнуть и выключить свет. Но он слишком устал и не смог бы.

Он стоял у окна и смотрел на женщину внизу, смотревшую на него. Как ни странно, от этого волнение не усиливалось, а утихало. Он узнал ее.

Мэр постоял так несколько минут и закрыл шторы.

А потом, не торопясь и даже специально медля, вышел на улицу.

Женщина все еще была там. Может быть,