Центр принятия и адаптации - Ольга А. Дмитриева

Серость не давала фонарику светить в полную мощность. Лука даже проверил настройки: на максимуме, но… как-то не так рассеивается.

Он не видел дальше чем на несколько шагов вперед, но понял, что стена уже близко, когда кусты и деревья вокруг закончились.

Стена за лесом казалась одновременно невидимой и непроницаемой. Лука взял фонарик в левую руку, а правой ладонью вел по стеклу — на случай, если не заметит что-то. Он уже перестал останавливаться, чтобы отметить граффити на карте, но старался считать их и отмечать потом, по памяти, сколько их было на осмотренном участке и где примерно они были.

На стене от его пальцев оставался полосатый след, а на его руке от стены — пыль, очень тонкая, прозрачно-белая, мягкая на ощупь, как мелкий пух.

Он прошел очередное граффити, смахнув с него немного пуха, и остановился. Он стоял, не решаясь пошевелиться, но сердце у него билось так, как будто он мчался со всех сил!

Лука начал считать до десяти: один, два, три… И сказал себе, что на счет десять повернется: четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… десять, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… сейчас… восемь, девять… сейчас! десять, одиннадцать, двена…

Лука задержал дыхание, зажмурился и повернулся.

В двух шагах от него была дверь.

Кто-то! Нарисовал дверь! На стене!

Лука аккуратно ощупал ее — зачем-то, на всякий случай. Как будто от его прикосновений рисунок мог ожить. В смысле, стать настоящим. Объемным! Лука постарался смахнуть всю пыль, до которой достал, чтобы дверь стало лучше видно.

А потом начал стучать в нее руками и ногами и кричать «откройте».

* * *

Лука пролежал под дверью до такой густой и черной темноты, которую раньше он видел только из окна.

Он встал с чувством обиды, но пошел на свет фонарика, который он бросил куда-то в сторону деревьев.

Он чувствовал себя очень глупым и одновременно обиженным. Как будто кто-то зло разыграл его, воспользовавшись его наивностью. Так нельзя! Все знают, что так нельзя!

Он подобрал фонарь и шел на звук радио, уже не переживая, что его кто-то увидит. Увидит — и что? И что?!

Почему-то он думал, что больше никогда не пойдет к стене. Ему было стыдно за эту затею.

Он шел, пиная траву и ломая сухие ветки, как будто они были виноваты в его глупости, и почти не смотрел вперед. И тут он запнулся о кроссовок.

Это был кроссовок на живом человеке. На земле.

Или просто на человеке.

Лука аккуратно сделал пару шагов назад и побежал. Сначала к Озеру, а потом за Озеро, по Городу, домой. Останавливаясь каждые десять шагов, почти падая, чуть-чуть отдышавшись, он снова бежал.

* * *

Кристина выходила из дома и шла докуда хватало сил, а потом садилась на лавочку или прямо на землю. Ей было стыдно, что она бросила булочную, это все-таки было полезным делом. Еще ей было стыдно перед Кристианом за то, что она не борется. Но по большей части ей было все равно. Она уходила из дома, чтобы Кристиан думал, что она что-то делает, и не слишком переживал за нее, и приходила обратно тоже, чтобы он не слишком расстраивался.

Когда она пришла, его не было дома. Это было удивительно, но она не удивилась. Она пошла в свою комнату и легла на кровать.

Комната была похожа на ее рабочее место — кухню. Все белое, очень аккуратное, все на своих местах. Ей нравился порядок. Сейчас из-за этого она раздражалась, но все равно не могла бросить вещи или не заправить кровать. Она лежала и смотрела на окно. Оно было темным. Но она не включила свет и не задернула шторы. Она смотрела в темноту и проваливалась в нее. Прошел час, или два, или три. Может, целый день — Кристина не могла следить за временем. Что-то в доме было странным. Когда темнота окутала ее до кончика носа как тяжелое одеяло, Кристина резко вдохнула: «Кристиан не пришел».

Это была первая важная для нее мысль за долгое время. Чаше мысли приходили и уходили почти незамеченными, оставляя за собой грязносерые следы. Все было так привычно и одинаково, что и думать ни о чем не приходилось. Кристина продолжила лежать и смотреть в темноту вокруг. Но мысль вернулась. Напомнила, что она еще здесь, а Кристиана все еще нет.

Кристина не знала, что делать, и никаких других мыслей не появлялось.

Но и этот просвет, как мышь, которая в тишине скребется в квартире, не давал ей полностью уйти в себя или из себя.

Следующая мысль пришла: «Может быть, он вернулся. Нужно проверить».

Кристина встала и вышла из комнаты. Она включила свет в гостиной, в кухне, в комнате Кристиана. Его действительно не было.

Она села на диван в гостиной без сил.

«Почему нет сил? Потому что Кристиан не пришел?»

Он не пришел, и она ничего не ела со вчерашнего дня.

Боясь новых мыслей, она дошла до кухни и открыла холодильник. Там были продукты, которые покупал Кристиан. В последнее время она даже не обращала на них внимания — съедала что-то, что он предлагал, не глядя, не чувствуя вкуса.

«А что, если он никогда больше не придет?»

Глаза Кристины стали горячими и мокрыми.

* * *

Федор был против интервью, Тео — за, Маргарита сомневалась.

Приглашение переслали на корпоративную почту, которой она пользовалась в локальной сети для отправки отчетов. Старшая консультантка сказала, что это должно быть решением Маргариты. но, возможно, ей будет полезно рассказать о своем опыте, чтобы осмыслить и полнее прожить его. Возможно, это также будет полезно для слушателей — узнать о ком-то, кто внезапно почувствовал любовь к жизни, но при этом спокойно ждет Заката.

Маргарите не нравились эти рассуждения. Она действительно временами чувствовала любовь к жизни, необъяснимую ничем, кроме всплеска гормонов. Но мысли о Закате при этом исчезли, и она не смогла бы сказать, что спокойно его ждет.

Животный страх тоже давно отступил. Маргарита решила, что это был выброс кортизола на фоне перемен, которые она тогда сама еще не осознавала.

Она не говорила обо всем этом на супервизии. Она не хотела лишиться работы. Но почему-то она думала, что Старшая консультантка все понимает, и поэтому ее слова о спокойном ожидании