Центр принятия и адаптации - Ольга А. Дмитриева

рекомендации, которые давала несколько месяцев назад… — Старшая консультантка с тревогой оглянулась на дверь в кухню, как будто стеснялась, но она, наоборот, хотела, чтобы ее услышали все. — В тот момент и в той ситуации я искренне считала их разумными. Но сейчас я предложила бы вам подумать, когда начинается жизнь? Ваш ребенок уже живет, просто внутри вас. Он уже различает ваш голос. Он уже может научиться различать интонации ваших партнеров. Если бы вы решили принять решение о прерывании беременности сейчас, врачи вынуждены были бы вам отказать — с медицинской точки зрения это уже не просто плод, это человек.

Маргарита расплакалась. Старшая консультантка автоматическим жестом пододвинула салфетки по столу.

— Что вас так расстроило сейчас?

— Я понимаю, что ребенок действительно чувствует. И мне стыдно за то, что он чувствует, как я устала и подавлена. Что он устал тоже. — Маргарита не потянулась за салфетками: боялась, что это отнимет последние силы.

— Он устал меньше вас. Много ваших сил уходит на поддержание его жизни. Но я советую вам не концентрироваться на этом. Вы не можете быть бодрой и сильной для него, вы не можете для него что-то изобразить. Но если вы так переживаете за его жизнь, то попробуйте сконцентрироваться на том, что он уже жив. Просто пока вы еще не держите его на руках, но он жив в вашем животе.

Маргарита перестала плакать, вытерла мокрые щеки ладонями и улыбнулась.

— Я знаю. Иногда он очень активно там двигается. Мне даже кажется, что он двигается больше, чем я.

— А можно мне потрогать?

Эльза тоже улыбнулась.

* * *

Город замер.

Озеро стало единственной точкой притяжения. Горожане и раньше ходили к нему ежедневно.

Но когда закрылись последние магазины, а лекарства и продукты перенесли в распределительные палатки, все стали ходить только сюда.

В черно-синей поверхности воды отражалась городская жизнь: устало пересобирающиеся группки под фонарями, кучкующиеся, чтобы что-то обсудить или просто побыть в неодиночестве.

Саша, исполняющий обязанности Мэра по мере собственных сил, тоже приходил к Озеру.

Никто уже ни о чем не договаривался и ничего не объявлял, но все хотели видеть солнечный свет хотя бы час, поэтому в два часа дня у Озера был час пик.

Саша приходил не только потому, что ему было одиноко и страшно. Одиноко и страшно ему почти не было — с тех пор, как Эльза переехала жить к нему. Всю жизнь его так тревожило чужое внимание, присутствие, близость, долг, который был с этим всем связан… Но тут почему-то все это тяготящее, когда он перестал с ним бороться, оказало обратный эффект. То есть эта тяжесть делала его легче.

Саша приходил к Озеру, потому что понимал, что горожане все еще воспринимают его как Мэра. Но он честно старался при каждом удобном случае упоминать, что он только acting mayor, и если будут добровольцы, желающие занять его пост, то он готов уйти в отставку по-настоящему в любую секунду.

Сейчас в его обязанности не входило практически ничего. Он уклончиво отвечал на тревожные вопросы в духе, сколько еще осталось. Проверял запасы в продовольственных палатках. Напоминал горожанам заходить к соседям, узнавать, все ли у них есть, если они не выходят сами. Неожиданно для себя он был рад (недолго) находиться в толпе. Он был немножко рад видеть даже редких политических оппонентов, которые остались в Городе.

Через пять дней после введения Режима три у Озера разбили палаточный лагерь: у жителей южных районов уже не было сил каждый день ходить туда-сюда.

Возможность встретить Закат вместе была частью принципа Сплочения, который реализовывался по инерции. Палатки для желающих давно были готовы на складах у Озера.

Еще через три — десять дней оказалось, что от Озера не уходит никто.

Только сотрудники радио все еще ходили в студию утром и вечером, чтобы включить и выключить записи старых программ и музыку.

Ведущий закончил работу над последним эпизодом «Великих неудач», но не решался включить его даже себе. За долгие годы работы в аудиопродакшене он совершенно не мог находиться в тишине. Многие горожане тоже отвыкли от этого за последние месяцы. Но оказалось, что вернуться к своим мыслям, даже в записи, гораздо сложнее, чем заглушить их.

Маргарита, Федор и Тео до последнего не оставались на Озере. Подходила 32-я или 34-я неделя беременности, Маргарита боялась, что Ив, так они назвали своего малыша, будет замерзать на воздухе под Куполом. Тео и Федор по очереди читали сказки и играли с ним или с ней — трогали живот Маргариты и ждали, пока малыш толкнет их руку ножкой или ручкой.

В последнее время он делал это неохотно.

Федор советовался с Доктором и передавал, что это нормально. Малыш уже довольно большой, и ему просто тесно.

Они включали музыку и пересказывали любимые фильмы и книги частями, пока были силы.

Когда Маргарите стало совсем тяжело ходить, Тео сходил на Озеро и договорился, что они займут палатку рядом с Доктором, чтобы он мог помочь им, если придет время.

* * *

Артура позвали в свою палатку Кристиан и Кристина.

Диана и Алиса перестали ссориться. Диана выходила за соками и витаминами, а Алиса чаще сидела у воды и мысленно то и дело возвращалась к своим старым текстам, темам, героям.

Она гордилась собой — тем. что не предала профессию и ее статья почти привела к смене власти. Эту гордость портило сожаление о том, что она ничего не могла сделать так долго и что теперь уже действительно ничего нельзя было сделать.

Но она приободряла себя странной мыслью о том, что добилась права бояться открыто. Она чувствовала, насколько тяжелее становится дышать, как каждое движение расходует кислород, и ее очень успокаивало, что и люди вокруг нее тоже не пытаются покорно впасть в спячку, как медведи, и знают, что если им страшно, то они не одни. И что им может быть страшно.

Мишель взяли несколько одеял и скрутили из них валик человеческого роста. Они решили положить его в палатку, как будто там есть третий человек. Им показалось, что Луке так будет спокойнее. Или так спокойнее будет им самим.

Старшая консультантка повторяла сыну: «Ты сделал все, что смог, ты больше ни за что не отвечаешь». Но ей самой этого никто не говорил. Поэтому рядом с их с Сашей палаткой она сама поставила еще одну, в которой разговаривала со всеми, кому было тяжело успокоиться, кому было невыносимо грустно, кому было нужно ее