Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

– у мной, начитанной, острой на язык. Если бы мое сердце не было до отказа заполнено Милой, как забитая монетами копилка скупердяя, я бы в Резникову точно влюбился со всей юной безоглядностью. Вопреки ходившим по институту слухам о распущенной доступности «инфаковок» Марина была девушкой строгих правил, и поцеловал я ее только через две недели.

Жили весело. После десятичасового рабочего дня, казалось, силенок хватит только поужинать и доползти до постели. Ан нет! Разводили костер, бесились, пели хором под гитару, танцевали под «Бони-М» и расползались по лежанкам лишь за полночь. Впрочем, Кот почти сразу, поев, убегал к своей культработнице, о чем остались свидетельства в его позднем творчестве:

Такое не забудется вовеки,

И буду вспоминать, покуда жив,

Как я любил ее в библиотеке,

Под ягодицы Маркса подложив.

Мы с Мариной тоже незаметно уходили по одному от наших шумных бунгало и веселого костра, бродили в вечерних лугах и перелесках, сидели под ивами на берегу речки Велинки, говорили под звон цикад о пустяках и молчали о важном. Иногда мы ложились в травы и смотрели в ночное небо, отыскивая те немногие созвездия, которые были нам знакомы из астрономии десятого класса. Первый поцелуй она мне проспорила. Речь зашла про «Алмазный мой венец» Катаева, очень популярный в те годы, и Резникова призналась, что расшифровала псевдонимы всех персонажей, кроме одного:

– Колченогий…

– Если скажу – поцелуемся? – предложил я, так как знал от осведомленного Котомкина настоящие имена всех прототипов.

– Ладно. Говори!

– Нарбут.

– А кто это?

– Какие же вы на инфаке темные!

Поцелуй вышел неформальный, затяжной и потом воспроизводился неоднократно. Порой я как бы невзначай клал руку на ее неподатливую грудь, но она всякий раз решительно убирала мою непозволительную пятерню с запретной возвышенности, однако в конце концов ей это надоело. Слово «петтинг» тогда еще не вошло в обиход, хотя оно довольно точно обозначает то, чем мы занимались с Мариной до и после отбоя, проскальзывая на рассвете каждый в свою койку: она в девичье, а я в пацанское бунгало. Но вскоре удары трубой по рельсе будили нас, зовя на трудовую вахту. И ничего, вскакивали, умывались ледяной водой, наскоро завтракали и шли к недостроенному свинарнику.

Невинность Марина берегла для будущего мужа – так сразу и сказала, хотя порой увлекалась, заводилась, тяжело дыша, но останавливала меня твердым «Нет!», а потом гладила по голове, ей нравились мои волосы, да и я, кажется, весь в целом тоже приглянулся. Видимо, она чувствовала, а может, и знала от моих болтливых однокурсниц, что я люблю другую, а следовательно, всерьез рассчитывать на меня в перспективе не стоит. Но ее тело я изучил за полтора месяца не хуже, чем известный путешественник Семенов – горный массив Тянь-Шань.

И вот наступил последний день ударной стройки – торжественная сдача объекта новоселам. На командира отряда Исаева страшно было смотреть, он посинел от беспрерывного пьянства и шатался, зато председатель колхоза Егорыч оказался покрепче, стоял на ногах, слегка кренясь, и даже произнес речь, одну фразу из нее я помню до сих пор: «Посмотрите, ребята, на дело рук своих! Советским свиньям до сих пор даже не снились такие хоромы!» В тот день был наконец отменен сухой закон, парни, скинувшись с зарплаты, отправили гонцов в сельпо и сидели у бунгало, жадно глядя на дорогу в ожидании возвращения посланцев. Девушки тем временем вымыли головы и принарядились, так как был запланирован банкет с танцами до упаду.

И вот нарочные появились на горизонте, а когда приблизились, стон разочарования вырвался у нас: они несли, прижимая к груди, трехлитровые емкости с соком, судя по цвету – виноградным. Однако все благополучно разъяснилось: здесь, в глубинке, выпивка частенько продавалась в баллонах, закатанных жестяными крышками, как домашние соленья. В банках было крепленое плодово-ягодное вино, показавшееся нам нектаром после стольких недель вынужденной трезвости!

Сегодня, хватив стакан подобной бормотухи, я бы тут же оказался под капельницей с алкогольным гепатитом. Но мы были молоды, сильны, мы еще не исчерпали ресурс безумий, отпущенный каждому человеку по праву рождения. На закуску отрядный повар Анзор, практикант кулинарного училища, в огромной алюминиевой кастрюле приготовил плов из свинины. После пира, немного потанцевав, мы с Мариной тихо ушли, чтобы проститься с местностью, ставшей нам почти родной, бросили в заросшую рогозом Велинку по монетке, а потом устроились в ивняке, на уже прохладной августовской земле. Вдруг я, к своему удивлению, почувствовал, что оборона того, что предназначено будущему мужу, слабеет, еще натиск и…

– Скажи, что ты меня любишь, – задыхаясь, прошептала Марина. – Только скажи… Больше ничего… Скажи! Ну!

Но я промолчал. Почему? Не знаю. А тут от бунгало донеслись истошные вопли, матерщина, звон стекла. На бегу поправляя одежду, мы бросились на крик. Главный агроном с крепкими деревенскими парнями мутузили Кота, а наши неумело разнимали, пришлось ввязаться в драку, и домой я вернулся с огромным фингалом под глазом…

30. Воздержание!

Потом, после начала учебного года, мы несколько раз виделись с Мариной – сходили в кино, но она не разрешила мне в темном зале даже положить руку ей на колено, не говоря о большем. Нежное и безответственное помрачение лета закончилось. Резникова сказала, что нам лучше вообще не встречаться. Жаль: мне к тому времени стало казаться, что именно она сможет занять в моем сердце место недосягаемой Парфеноновой, я потом несколько раз набирал Маринин номер, вешая в последний момент трубку: боялся холодного отказа.

Но тут возникла Вика Селиванова, ее снова бросил муж, и она опять томилась жаждой мести. Когда я зачем-то наведывался на улицу Радио, мы пару раз сталкивались с Резниковой в длинном коридоре МОПИ, помнившем каблучки воспитанниц института благородных девиц. При встрече она краснела и отводила глаза, а я, жалко улыбаясь, проклинал себя за то, что не прошептал тогда, в ивняке, простодушное слово «люблю», которое ничем не грозит, если самому в него не верить. Делов-то: два мягких сонорных «Л», два «У», а посередке смычно-взрывное звонкое «Б». Но если в это слово поверить…

Когда я вернулся из армии, восстановился и вовсю активничал в городском НСО, мы с Донишевским как-то после семинара заглянули для отдохновения в пивную на углу Колпачного и улицы Богдана Хмельницкого. После двух-трех кружек Борька позвал меня в гости, а жил он недалеко от горкома, на Садовом кольце, в большом сталинском доме напротив той самой больницы, где в парке с гротом снимался эпизод,