Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

Пью с наездницей милой хмельное вино.

Жить с улыбкою нам помогает оно.

Без остатка приняв меня, дева гарцует.

Сладкой мукой лицо ее ослеплено…

Кроме того, Коля отвечал в газете за памятные даты и как раз искал что-нибудь пикантное об авторе «Скифов» в связи с его 120-летием. На мою заметку и наткнулась дотошная Жеребкова, читавшая непонятно зачем это полу-приличное издание. И когда осенью 2001-го на «АРТ-канале» к 80-й годовщине смерти поэта задумали круглый стол «Кто погубил Блока?», Галя нашла мой телефон и пригласила в эфир, строго предупредив:

– Только не опаздывайте! Роз-Мари этого терпеть не может!

В моем кармане завибрировал «Самсунг».

«Наконец-то!» – обрадовался я.

Однако это была Инь:

– Ты мне можешь объяснить, почему Артем вместо того, чтобы чинить санузел, взял твою машину и куда-то умотал?

– Я разрешил. Ему надо забрать из Немчиновки какое-то барахло Уткина. Парень двинул кони.

– Да? Жалко. Но учти, больше я после тебя пол в душевой вытирать не буду! Неужели трудно как следует закрывать кабинку?

– Ты для этого звонишь? У меня скоро эфир.

– У тебя вся жизнь – сплошной эфир. В подполе кастрюля с голубцами. Дня на три вам хватит. Сколько нам нужно денег, чтобы выкупить землю? Точную сумму ты прикидывал? – Десять миллионов на все про все… – Понятно. Это с Зинкиным долгом?

– Ты уже знаешь?

– Естественно.

– Ты нашла спонсора?

– Пошел знаешь куда, остряк-самоучка! Привет «Кензо»!

Она отключилась, а я подумал о том, что, наверное, лет тридцать не слышал это советское выражение «остряк-самоучка», очень популярное во времена нашей молодости, но абсолютно идиотское по смыслу, поскольку остроумие дается от природы, ему не обучают ни в школе, ни в вузе, поэтому все люди с чувством юмора по определению – самоучки.

Я снова набрал Славин номер – и опять абонент недоступен.

«А вдруг она обиделась и заблокировала меня?» – мелькнула нелепая мысль.

Я вспомнил наше последнее свидание три недели назад. Слава, очнувшись от обморока, на этот раз короткого, стояла голая перед большим, в пол, зеркалом и внимательно себя оглядывала, оглаживая бока, бедра, живот, приподнимая груди, чуть обвисшие после родов, а сделать пластику бедняжка боится: кто-то ей сказал, что импланты иногда взрываются. Я тоже смотрел на подругу сытым взглядом, отмечая изменения в ее теле, случившиеся с тех пор, как она впервые потеряла со мной сознание.

«А может, у нее попросить взаймы? – подумал я тогда. – М уж – вице-мэр. Ясен пень – ворует. Денег как у дурака махорки…»

– Сева, почему ты на меня так смотришь? – оглянулась она.

– Как?

– Не знаю, как-то по-другому, без радости.

– Тебе показалось.

32. Я (в (эфире!

На свой первый эфир я все-таки опоздал, мы тогда еще жили с мамой Катей на Ореховом бульваре, и я просто не рассчитал время. Жеребкова ждала меня возле бюро пропусков, явно нервничая.

– Вы Ригин?

– Он самый.

– Ай-ай-ай!

Критически осмотрев мой рабочий костюм, в котором я читал лекции студентам, Галя потащила меня по коридорам, на ходу инструктируя: работать на вторую камеру, смело вступать в дискуссию, говорить по возможности кратко, избегая непарламентских выражений. В студии на фоне задника – полок с книгами – у же сидели три гостя, среди них я узнал хмурого Андрея Туркова и оживленного Станислава Лесневского, а вот третьего, директора музея Спивака, я видел впервые, но он мне сразу не понравился. Жеребкова толкнула меня на свободный стул, патлатый паренек, подскочив, прицепил к лацкану петличку, а гримерша молниеносно попудрила мое лицо, объяснив:

– Чтобы вы не блестели.

– Он будет у нас блистать! – скаламбурил веселый Лесневский.

– Мотор! – раздался повелительный женский голос. – Работаем!

И началось. Спивак, кучерявый человечек с лицом потомственного провизора, долго и нудно проклинал большевиков, безжалостно терзавших, травивших и моривших голодом несчастного автора «Скифов». Менжинский, сволочь, дал разрешение на выезд в Финляндию для лечения лишь в день смерти поэта. Издевательство!

– Спиваков дедушка у Менжинского как раз служил, – подмигнув, шепнул мне на ухо Лесневский.

– А пролеткультовец Струве на вечере поэзии в Доме печати назвал Блока мертвецом, – мрачно добавил Турков.

– Но ведь поэт согласился с ним… – в ставил я. – «Как трудно мертвецу среди живых…» Помните?

– Он умер от «воспаления сердца», не мог видеть того, что происходит с Россией, которую любил все душой! – задохнулся от пафоса внук чекиста.

– Вы о какой России? – спросил я.

– О коренной!

– Тогда почему же Блок всех призывал слушать музыку революции?

– Это другое.

– А почему он работал в комиссии по расследованию преступлений царского режима? Кстати, там был неплохой паек.

– При чем тут паек? Он умер от голода! Заморили, мерзавцы!

– Ну-ну, не преувеличивайте, коллега! – блеснул лысиной Лесневский.

– Давайте ближе к фактам! – глянул на меня из-под лохматых бровей Турков.

Сообща вспомнили, что, в отличие от других литераторов, в самом деле недоедавших, поэт состоял на советской службе, а следовательно, получал продукты по разнарядке. К тому же супруга его Любовь Дмитриевна была дамой хваткой, с большими связями, да и Нолле-Коган регулярно отправляла из Москвы Блокам в Петроград продовольственные посылки. Я осмелел и напомнил о том, что Александр Александрович неоднократно обращался к видному питерскому венерологу Пекелису, значит, причина рокового недуга и ранней кончины все-таки не голод, а вино и страсть, смолоду терзавшие жизнь великого мистика, не чуждого общения с ночными феями. Не зря же он с таким знанием дела в поэме «Двенадцать» описал их профессиональные проблемы:

…И у нас было собрание…

Вот в этом здании…

…Обсудили – Постановили:

На время – десять, на ночь – двадцать пять…

…И меньше – ни с кого – не брать…

…Пойдем спать…

Услышав такое, Спивак позеленел и снова принялся клясть совдепию, глядя на меня так, будто именно я убедил чекистов не пускать Блока за рубеж на лечение. Турков мрачно кивал, и только Лесневский, подмигнув, шепнул мне в ухо:

– Далеко пойдете!

Уверенный, что оскандалился и страшно подвел Галю, пригласившую меня на передачу, я хотел после эфира незаметно исчезнуть из студии, даже не стерев пудры, однако в дверях меня перехватила миниатюрная стриженая брюнетка с темным пушком над верхней губой. Это была Роз-Мари, Роза Михайловна Марьюшина, режиссер программы.

– Господи, наконец-то! – воскликнула она, прижав руки к груди.

– Что-о?!

– Наконец-то у меня в эфире появился настоящий русский интеллигент со свежим мнением, умеющий спорить и отстаивать свою точку зрения! Вы нам очень понравились, Всеволод Иванович!

– Я рад.

– Вы хорошо говорили.