Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

– Ты-то здесь откуда? – у дивился я.

– Я-то здесь главный редактор, а вот каким ветром тебя занесло?

– Мы нашли! – радостно доложила Галя.

– Спасибо, девушки, порадовали! – благосклонно кивнул Дон. – Ну, добро пожаловать, Сева, в наш дурдом! Пойдем ко мне, отметим встречу! Сколько же мы не виделись?

– Всеволод Иванович! – крикнула Галя, врываясь в «зимний сад». – Еще пятнадцать минут!

– А тракт?

– Не успеваем. Муловой пришлось мыть голову и косички переплетать.

– Зачем?

– Понимаете… – Редакторша оглянулась по сторонам и понизила голос: – Роз-Мари опаздывает. Сергей Васильевич снова начал чертей гонять, ждала, пока врач приедет и капельницу поставит. Позвонила – уже мчится.

– Ясно. Подождем. Что с Манукяном?

– Приехал, загримировали, Митя его лично отвел в третью студию и передал стажеру, тот якобы запишет комментарии. А что, правда Куликовская битва была в центре Москвы?

– Конечно, а Бородинская там, где сейчас панорама на Кутузовском проспекте.

– Да вы что?! Не знала… А-а-а… Смешно пошутили.

– Вову-то куда пристроила?

– Сансарыч учит его с камерой работать.

– Дело!

– Вы сегодня поаккуратнее!

– А что такое?

– Манана в студию придет. Зря вы с ней все-таки связались…

– Что было, то было. Отобьемся.

– Так-то оно так, но, говорят, Донишевский уходит.

– Десять лет говорят.

– Ну, не знаю… Побежала! – И она умчалась, цокая лабутенами.

Я еще раз набрал номер Славы, но линия была снова занята. Да что ж такое-то? Исчезла, пропала, ушла в подполье, а я уже чувствую, как в теле «бродят, заросли ломая, желаний темных табуны…» (Вяч. Иванов.)

34. Юнкор Кувандыкин

По коридору, пошатываясь, прошел Митя Кувандыкин, пьяница и фаталист, он считает ковид заговором мафии фармацевтов, а водку самым лучшим антисептиком, родимая убивает любую заразу, передающуюся воздушно-капельным путем. Маску даже в самый лютый карантин он не носил принципиально, в крайнем случае при появлении патруля прикрывал нос шарфиком. Митя остановился напротив меня, постоял, многозначительно улыбаясь, произнес, дохнув перегаром, загадочные слова: «Грядут перемены!» – и пошел дальше. – Какие? – словно не понимая, вдогонку спросил я.

– Заходи потом – поговорим! – Он обернулся, хитро глянув на меня.

Одно слово – смотрящий!

Кувандыкин – наша реликвия. Чем он занимается, никто толком не знает. По-моему, ничем. Должность у него теперь невыдающаяся – «старший редактор главной редакции», но кабинет большой, окнами в сирень. Кажется, Митя сидел там всегда. Когда я появился на канале, он был старожилом. Родом этот странный человек из районного центра Кувандык, что в Оренбургской области, – отсюда и псевдоним, перекочевавший с газетной полосы в паспорт. Какую фамилию он носил прежде – неведомо, да и сам он, наверное, позабыл: алкоголь память не укрепляет.

На малой родине Митя подвизался сначала юнкором в районной газетке, писал для оренбургской молодежки, потом, после армии, благодаря рабфаку поступил в МГУ, с горем пополам осилил журфак (группу радио и телевидения), получив распределение в «Останкино», в общественно-политическую редакцию, а конкретно – в передачу «Сельский час». Помните, был такой? Там Кувандыкин писал подводки и прощалки ведущим: «Не знают угомону в центральной усадьбе колхоза имени Чапаева. Еще не убраны в закрома родины золотые хлеба, а гармонь звонко разливается окрест, созывая девчат-ударниц и парней-передовиков в клуб на вечёрку!» «Главнюк» швырял ему в морду машинописные листки и орал, что так теперь не пишут даже в многотиражке «Красный чум».

Когда началась перестройка и подули ветры обновления, телевизионные начальники решили хоть немного разбавить свежими лицами надоевших всем теледикторов, строгих, как почетный караул у гроба генсека. А где взять новых? Не с улицы же, в самом деле. Тогда решили бросить в эфир бойцов невидимого закадрового фронта: редакторов, помрежей, операторов, даже осветителей. Так появились в ящике Листьев, Эрнст, Политковский, Любимов, Познер, Молчанов, Пиманов…

Митю задумали опробовать в новой программе «На меже», посвященной массовому преображению колхозников в просвещенных фермеров. Но тут выяснилось, что, глядя в объектив, Кувандыкин мертвеет, как девственница перед вооруженным насильником, и к тому же явно пришепетывает, а святой завет отцов-основателей выпивать перед эфиром рюмку коньяку для куража всегда перевыполняет раз в десять и потом на камеру лыка не вяжет. Осознав Митину профнепригодность, его решили перекинуть на другую работу – в заводскую многотиражку или на радиоузел какой-нибудь фабрики. Дали понять, мол, хорошо бы по собственному желанию. Он не внял. А попросту уволить никак нельзя: Кувандыкин ухитрился, когда в армии служил, вступить в КПСС, а коммуниста с работы можно выгнать лишь в одном случае: если он пропил партбилет. Но до такой степени Митя все-таки не нажирался…

В этот исторический момент как раз Горбачев с Ельциным вошли в клинч, отчего тряхануло весь СССР, да так, что он развалился. Началось с пустяка: Раиса Максимовна позвонила первому секретарю МГК КПСС Борису Николаевичу, чтобы дать ему ряд дружественных советов, как управлять непростым столичным хозяйством. Ельцин внимательно выслушал и вежливо, по-товарищески, ответил, мол, разберемся как-нибудь сами без дамских соплей. Вечером того же дня первая советская леди, умытая и надушенная, ложась в супружескую постель, мягко заметила, что Борька совершенно обнаглел и надо бы гнать его с Москвы в шею. Просьбы, с которыми женщины обращаются к своим мужчинам перед соитием, обладают магической безотказностью. И закрутилось: Ельцина шуганули из Политбюро, сняли с МГК КПСС и бросили на Стройкомитет, подло намекая на его прорабское прошлое. Раиса Максимовна, впрочем, настаивала, чтобы партийного скандалиста отправили послом в Уганду, но, похоже, совет не был подкреплен качественным супружеским перепихоном, Горбачев ослушался, что плохо кончилось и для него самого, и для страны в целом.

О том, как и почему пьющий партийный самодур смог стать лидером либеральной оппозиции, гадать не стану, это дело историков. Но проведу одну аналогию: на инфаке вместе с Мариной Резниковой училась внучка академика и дочка дипломата Лиза Вергасова, родившаяся в Бонне, где на переднем крае холодной войны трудились ее родители. Так вот: если от парня, положившего на нее глаз, не воняло реликтовым перегаром, сигаретами «Памир» и дешевым одеколоном, если на руках не было синих тюремных наколок, а под ногтями грязи, он не имел никаких шансов вызвать у прекрасной гордячки ответные чувства, чудесным образом размыкающие врозь девичьи лядвии. Нечто подобное случается иногда с нацией, выбирающей себе вождя.

Видя, как опальный Ельцин входит в силу, становясь любимцем масс, Горби по настоянию жены приказал его морально уничтожить в глазах общественности, все еще советской. А что такое общественность? Это люди, которые читают одни и те же газеты, слушают одно и