Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

Понял? Где ее место?

– Слева, – ответили сверху. – Поправьте свет – троечку!

– Потом садишься сам… Понял?

– Понял, не дурак.

– И не давай этому старому пустобреху забалтываться!

Отсекай!

– Не дам. А что делать с Муловой?

– Эта пусть мелет сколько влезет. Времени у нас навалом. Куликовскую битву отменили. Пусть выговорится.

– Но она же полная дура.

– Такая указивка.

– От БЛД?

– От кого же еще?

Когда я только пришел на ТВ, мне было страшно неловко перебивать гостя, я изнывал, ждал удобного момента, ловил паузу в его словоизвержении, чтобы по возможности деликатно и незаметно заткнуть фонтан. Ныне я владею добрым десятком приемов, помогающих изящно остановить «поющего Кобзона». Например: «Одну секундочку! Вы сейчас высказали очень важную и непростую мысль! Надо дать возможность нашим телезрителям ее осознать. А мы тем временем переходим к следующей теме…» Сам придумал! Теперь я обрываю пустую болтовню без колебаний, так как, по моим многолетним наблюдениям, из ста человек, которые приходят в студию, лишь двое-трое излагают что-то дельное. Остальные – просто звездят.

– Ах, какие у нас гости! – с противоестественным восторгом воскликнула Роз-Мари, превращаясь в профессиональную лису, и метнулась к входу. – Эда Германовна, вы, как всегда, ослепительны! Боже, какие бусы! Савелий Миронович, вы просто царь Соломон! Мы так соскучились по мудрости! Побалуйте! Ваше кресло справа от ведущего, а ваше, Эда Германовна, слева. Задержитесь на этой линии, – о на показала на красную полоску скотча, прилепленного к полу. – Как только кончатся новости – наша очередь.

А за стеклом Фринковский, заламывая руки и морща лобик, как Мэл Гибсон, повествовал о событиях мировой культуры, стоя почему-то на карнизе виртуального собора Парижской Богоматери, еще не сгоревшего, дружески положив руку на мускулистое плечо каменной химеры. Но вот он закончил, прощально улыбнулся пластмассовыми зубами и скрылся, шагнув, по гениальной придумке какого-то креативного идиота, в пролом увеличенного Царь-колокола. Боже, куда мы идем!

Появилась Манана, хмурая, как Баба-яга, потерявшая свое помело.

– Почему дети в студии? – рявкнула она.

– Смену готовлю! – ответил Сансарыч.

– Еще одна такая выходка, и я сама найду вам смену. Убрать!

Жеребкова подхватила сына под мышку, как банный веник, и бегом унесла из студии, цокая лабутенами.

– Тишина! Десять секунд, – послышалось сверху. – Пошла заставка. Мы в эфире!

37. Трансцендентальная транспарентность

Роз-Мари выглянула из-за Сансарыча и дала мне отмашку. Я дружелюбно глянул в камеру, а потом незаметно скосил глаза в шпаргалку. Стыдно сказать, но, несмотря на многолетний опыт, каждый раз за секунду до прямого эфира на меня накатывает неодолимая паника, когда можно впасть в ступор и забыть самые элементарные вещи, например, как называется твоя передача или как зовут тебя самого. Не шучу! На всякий случай я всегда пишу для себя первые фразы, а потом включается автопилот, и все идет как по маслу.

– Здравствуйте, дорогие зрители «АРТ-канала»! В прямом эфире передача «Культ-сенсация!» и я – ее ведущий Всеволод Ригин. – С казав это, я перевел взгляд на бегущую строку. – Только у нас вы сможете узнать о самых свежих и животрепещущих событиях в мире культуры. Сегодня мы первыми спешим сообщить вам потрясающую новость: найден и выставлен «Синий квадрат» Казимира Малевича! О том, что значит это для расширения вселенной мирового искусства (ну, Жеребкова, ну, коза!), нам расскажут эксперты высочайшего класса – генеральный директор Московской галереи на Набережной Эда Германовна Мулова и доктор искусствоведения, почетный профессор Сорбонны Савелий Миронович Абрамцев. Ах, вот они, уже и пришли! Иду встречать!

Чувствуя на себе ненавидящий взгляд Мананы, я неспешно встал и, по возможности точно ступая в желтые подошвы, направился радушной походкой к гостям. Они, по гениальной придумке все того же креативного дебила, стояли в виртуальных дверях Тамерлана, которые перед ними распахнули два нукера с копьями в руках и колчанами, полными стрел, за спинами. Поговаривают, эта компьютерная графика обошлась каналу в жуткую сумму – хватило бы выкупить три моих участка.

Подойдя, я поцеловал руку Муловой, пахнущую секондхендом, сдавил вялую ладошку Абрамцева и галантно проводил гостей к месту назначения, устроив в креслах, сел сам и продолжил, с отвращением поглядывая на бегущую строку:

– Напомню, что впервые «Черный квадрат» был выставлен в 1916 году, и тогда же его провозгласили выдающимся произведением, ознаменовавшим, как иные считают (это я вставил от себя), новый этап в истории искусства. Чем стало для вас это приобретение, а точнее, обретение, Эда Германовна?

Самое трудное в нашем святом ремесле – хранить выражение ликующей заинтересованности, когда баран, званный в эфир, блеет нестерпимую чушь.

– О, это счастье! – выдохнула Мулова, придав лицу выражение жестокого восторга. – Галеристу такое выпадает раз в жизни, когда в твоей экспозиции, как дар свыше, появляется мировой артефакт, картина-легенда! В полотне великого Малевича зашифрована беспредметная формула, соединяющая прошлое и будущее.

– Даже так? – Я подавил в себе желание уточнить, что есть «беспредметная формула», покорно обратился к суфлеру и ласково спросил: – Савелий Миронович, а почему все-таки «Черный квадрат» является вершиной мировой живописи? – Не удержался и добавил от себя: – Мы-то с вами, конечно, понимаем истинное значение этой работы, но обычный зритель пожмет плечами, мол, подумаешь, фунт изюму, я и сам так нарисую.

Роз-Мари выглянула из-за Сансарыча и погрозила мне пальцем.

– Так, да не так… – произнес искусствовед и сложил губы в задумчивую гузку.

– Поясните вашу мысль!

– Охотно! Знак бесконечности, «восьмерку», лежащую на боку, может нарисовать даже первоклассник, а может и Эйнштейн. Но мы-то с вами знаем, что знак бесконечности, нацарапанный ребенком и начертанный великим Альбертом, это не одно и то же. Они содержат разные смыслы. Аналогичная ситуация с «Черным квадратом».

– Замечательное сравнение! – кивнула Мулова, морщинисто улыбнувшись. – Малевич – это Эйнштейн живописи! Они оба обнулили то, что было до них. Один в физике, другой в изобразительном искусстве.

– Трудно не согласиться… – вздохнул я, ловя на себе бдительный взор Мананы, стоявшей возле пульта.

– Ведь что сделал Малевич?! – риторически воскликнул профессор.

– А что он такого сделал? – Я не смог удержаться от гомеопатической иронии.

– Он замкнул тысячелетний цикл истории искусства. – Гениально замкнул! – величава уронила Мулова.

– Очень верное уточнение, – вернул комплимент благодарный эксперт. – С чего начиналось искусство? С орнамента: кружочки, черточки, треугольнички, квадратики… Потом наскальная живопись, античная пластика, фрески Помпей, фаюмские портреты, иконы, «Мона Лиза», Энгр, Делакруа, Моне, Матисс, Сезанн, Пикассо, Кандинский и снова – квадрат. Черный, словно космическая черная дыра, всосавшая в себя всю историю искусств. Понимаете?

– Пытаюсь. – Я изобразил на лице счастливую муку познания и