Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

В большом искусстве страшная утрата!

Когда музей закрылся на обед,

Украли раму с «Черного квадрата» –

Позарился преступник на багет.

По счастью, вор был не искусствовед…

– Не зря же сам великий Казимир называл свое детище «нулем формы»! – с удивлением посмотрев на меня, добавил Абрамцев.

– И «царственным младенцем», – в ставила Мулова, задыхаясь от благоговения.

– Но ведь мы, коллеги, говорим сегодня о другом квадрате. Вы уверены, что и «Синий квадрат» – такой же «царственной младенец», как и черный?

– Иронию засунь себе в задницу! – прошипела мне в ухо Роз-Мари.

– Дело, уважаемый Всеволод Иванович, не в цвете…

– А в чем же? – воскликнул я живее, чем надо, подогреваемый проклятым «Елды-батыром».

– В трансцендентальной транспарентности артефакта! – вымолвил профессор, вызвав недоуменное восхищение Муловой.

– Неужели… – От такого бесстыдного интеллектуального шулерства я чуть не потерял дар речи.

– Да, да, без всяких сомнений, – настаивал искусствовед. – Таким образом, ноль становится синонимом абсолюта, трансфинитного начала и знаком отрицания. Понимаете?

– Еще бы! – кивнул я, изнывая от желания спросить, что такое «трансфинитное начало» и где его конец?

– Молодец, – шепнула мне в ухо Роз-Мари. – Правильно! Терпи! Поддакивай этим идиотам. Пока Манане придраться не к чему. А сейчас объяви рекламную паузу, но изящно, как ты умеешь.

– О, коллеги, не знаю, как наш взыскательный зритель, а я потрясен глубинами и высотами развернувшейся дискуссии. Дух захватывает, и надо его перевести, поэтому пора прерваться на рекламу. Кстати, Казимир Северинович был редким мастером саморекламы и того, что мы теперь называем «пиаром»…

– А вот это лишнее! – фыркнула Роз-Мари. – В суфлер поглядывай, умник!

Пошла реклама, теперь у нас она исключительно культурологического свойства. Вот и сейчас на экране Отелло зверски душил Дездемону…

– Минута. Можно расслабиться… – разрешил голос сверху. – Где гример? Гости блестят!

В нулевые годы, когда появился «АРТ-канал», мы могли рекламировать любой товар: автомобили, мебель, сигареты, алкоголь, предметы личной и половой гигиены. Среди роликов попадались шедевры. Помню такой: над поляной летают, как бабочки, прокладки с крылышками, а за ними гоняются с сачками полуобнаженные дамы, и все это стилизовано под болезненную эротику Обри Бердслея. Наконец одна накрывает «бабочку» сачком, и на ее лице расцветает счастье полного комфорта и защищенности в критические дни.

Деньги за рекламу носили портфелями, но не Дону, конечно, он выше меркантильной суеты, а тогдашнему генеральному директору Мише Шапиро, веселому толстяку с неистребимым одесским акцентом, и он уже распасовывал бабло дальше – в верх, вниз, вбок. Борька именно в те годы построил себе шале на Рублевке с бассейном и зимним садом, где можно заблудиться, и прикупил домик на Кипре. Я тоже ежемесячно получал свою дольку в конверте – пять новеньких стодолларовых купюр – немалые по тем временам деньги!

Потом бедного Мишу расстреляли из автоматов на ступеньках ресторана «Савой»: с кем-то не поделился. Пришли распальцовщики, похоже, чечены, но Митя Кувандыкин куда-то позвонил, примчался ОМОН, скрутил столичных горцев, уложив мордами в пол, и больше нас никто не трогал, однако рекламу взяли под суровый госконтроль, обложили налогами, никакого нала, посекундная оплата только через банк – лафа закончилась, конверты отменили. Конечно, нынешний генеральный по фамилии Коткин, лысый коротышка с обреченным лицом, что-то там отщипывает себе и начальству, но масштабы не те, что прежде, совсем не те.

– Где эта чертова гримерша? – рявкнули сверху.

Мы тем временем передохнули, хлебнули водички, поулыбались друг другу.

– Я не слишком наукообразно излагаю? – спросил Абрамцев.

– Нет-нет, все в порядке, – успокоил я. – Зритель должен развиваться.

– Надо обязательно сказать о Ребельском! – напомнила Мулова.

– Конечно! Это предусмотрено сценарием. Не беспокойтесь! – кивнул я. – А как там знаменитый «Сук» Тунгусова – листочки еще остались?

– Почти все опали. В этом гениальность замысла, совершенно новый жанр – «динамическая инсталляция».

– Ах, вот оно как!

Тут к нам подскочила Надя и большой кисточкой обмахнула пудрой наши лица, вспотевшие под жаркими юпитерами. Оказывается, она с самого начала стояла за портьерой и слушала беседу, но не поняла, что зовут именно ее, думала, в студии наготове дежурный гример, как это заведено на крупных каналах.

– Дурите нашего брата, – шепнула она, наклонившись ко мне и поправляя воротничок сорочки. – Раньше вы по-другому пели…

– Работа у меня такая, голубушка, – пробормотал я, через силу улыбаясь и чувствуя стыд библейского патриарха, явившего наблюдательной юнице свой седой срам.

– Я вообще ни бельмеса не поняла, по-моему, они все врут.

– Я тоже не понял…

– Послушаю, как вы теперь будете выкручиваться!

– Уберите эту дуру из кадра! Десять секунд! – грянуло сверху.

Надю как ветром сдуло, а рекламный ролик «Буки-банка» тем временем шел к счастливой развязке. Их разрешили нам крутить, так как в основе сюжетов были знаменитые литературные произведения, и Отелло душил жену за то, что она, не разобравшись, крупную сумму, подаренную к юбилею свадьбы, вложила в шарашкину контору под смешные проценты. И вот, когда Дездемона уже хрипела, почти агонизируя, в кадре появился с иголочки одетый менеджер и успокоил мавра, мол, вклад можно легко перевести в «Буки-банк», причем накопленные проценты не сгорят, а будут возмещены, да еще выдан премиальный бонус. Все живы и счастливы!

– Вы в эфире! – рявкнуло сверху.

Я расправил плечи, вздохнул и нашел взглядом Надю. Она стояла, опершись на зачехленный рояль под раскидистой синтетической сиренью, оставшейся в студии от юбилейной «Рахманиады» с дохромакейных времен. В глазах дочери Парфеновой светилась насмешка, я ощутил досаду и смущение, вспомнив, как однажды в кафе мне не хватило денег, чтобы расплатиться, и Мила, обидно улыбнувшись, достала новенькую аметистовую четвертную с каменным профилем Ильича. Тогда я догадался, что она снова встречается со своим тренером.

38. Битва негров в (черной пещере темной ночью

– Эда Германовна, – сдобным голосом я обратился к ней, чувствуя, как завожусь, – а каким образом очередной «Квадрат», на этот раз синий, попал к вам в галерею?

– Что значит «очередной»? – вскинулась она, тряхнув индейскими косами.

– Да-да, неудачная дефиниция в отношении шедевра, – посетовал Абрамцев.

– Это не очередной, а уникальный дар просвещенного мецената, – холодно сообщила галеристка.

– Неужели в России есть еще бескорыстные благотворители?

– Как видите.

– И он решил остаться безымянным? – тонко улыбнулся я.

– Ну, почему же… Это Павел Сергеевич Ребельский.

– Ах, вот оно как? Невероятная щедрость! – воскликнул я с простодушием ребенка, нашедшего утром под подушкой подарок от Деда Мороза.

Всем было известно, что Ребельский так долго и бессовестно химичил с налогами, что Сенсей в назидание другим ловчилам повесил на него сборную России по