Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

то же радио, смотрят одно и то же телевидение. Прикинули и решили взять у первого заместителя председателя Стройкомитета СССР такое коварное интервью, чтобы все сразу поняли, от какого гнусного бузотера избавилась партия, и тогда его ни за какие коврижки не выберут делегатом на Первый съезд народных депутатов. Мишка, дурья башка, в ту пору решил упрочить свою власть с помощью демократии, а это как укреп лять здоровье посредством усердного ежедневного пьянства, заядлого курения и бессистемного разврата.

Указание спустили в «Останкино», Кравченко принял к исполнению и дал задание профильной редакции. Однако народ в целом и журналисты в особенности к тому времени настолько разболтались, что все известные репортеры, работающие в кадре, от задания уклонились. Мало ли что! Во-первых, если наверху интервью не понравится, покажется недостаточно разоблачительным, можно крупно пострадать, например вылететь из очереди на улучшение жилищных условий. Во-вторых, вдруг завтра свердловский скандалист в дамки выйдет – тогда что? О его мстительности по Москве бродили мрачные слухи: несколько ответственных горкомовских работников, попавших к нему в немилость, наложили на себя руки.

И тут кто-то умный посоветовал запаниковавшему начальству послать к Ельцину Кувандыкина, мол, парня все равно надо убирать с телевидения за профнепригодность, на него в случае чего все и свалим. Сказано – сделано. И вот Митя, тяпнув для храбрости бутылочку коньяка, которую всегда держал в ящике письменного стола, несмотря на всенародную борьбу с пьянством, отправился со съемочной группой на Лесную улицу в цековский дом из бежевого кирпича, населенный исключительно номенклатурой, будто кибуца евреями. Там-то и коротал, ожидая реабилитации, свои дни Ельцин. Хозяин тоже с утра не квасом заправлялся и встретил гостя сурово:

– Как звать-то?

– Дмитрий.

– Фамилия?

– Кувандыкин.

– Сложно, но запомню. Ну что, Митяй, позорить меня прибыл?

– Позорить, – вздохнул посланец темных сил.

– Ну, опозоришь, получишь свои тридцать сребреников или что там тебе обещали, а дальше что? Кто ж с привилегиями бороться будет?

– Даже не знаю, Борис Николаевич… – А ну дыхни!

Митя понял, что его карьера сейчас оборвется, как жизнь таракана под каблуком, что надо бежать куда глаза глядят, но какая-то властная сила заставила его подойти вплотную к опальному начальнику и старательно дыхнуть.

– Коньяк? – поморщившись, уточнил Ельцин.

– Да.

– Армянский, три звездочки?

– Пять, – деликатно поправил Кувандыкин. – Семгой закусывал?

– Икоркой… красной…

– Жируете в эпоху тотального дефицита? – усмехнулся Ельцин.

– Жируем.

– Ну что ж, тогда коньячком и продолжим! – как-то по-детски улыбнулся Борис Николаевич и достал из бараторшера пузырь «Хеннесси».

А тут и Наина Иосифовна со сковородкой скворчащих котлеток подоспела. Часа через два заждавшаяся съемочная группа вынесла бесчувственного Митю из квартиры будущего первого президента России. На лестничной площадке они столкнулись с Зюгановым, обитавшим в том же доме.

– Кого несете? – бодро спросил Геннадий Андреевич.

– Свободу слова, – пошутили телевизионщики.

– Не уроните! – весело предостерег будущий лидер КПРФ.

Выслушав отчет о провале задания, в «Останкине» вздохнули с облегчением и доложили наверх, что интервью было сорвано в результате неадекватного поведения Ельцина и безответственности пошедшего у него на поводу корреспондента ЦТ Кувандыкина Д. В., немедленно уволенного за вопиющий непрофессионализм. Так Митя оказался сотрудником радиоузла «почтового ящика», затерянного где-то на границе зоны рискованного земледелия и вечной мерзлоты. Ниже падать некуда, хуже только стенгазета жилищно-эксплуатационной конторы в Воркуте. Но жизнь – великая сказочница, придумывающая такие повороты судьбы, что Андерсен и братья Гримм на том свете рыдают от зависти.

35. Завещание Ельцина

В начале 1991-го Ельцин, уже председатель Верховного Совета РСФСР, вступил в окончательную схватку за власть с Горбачевым. Тот в очередной раз не внял совету мудрой Раисы Максимовны, рекомендовавшей мужу устроить неугомонному сопернику автомобильную катастрофу с летальным исходом, пышными похоронами по первому разряду и урной в Кремлевской стене, где покоится прах многих неприятных персонажей, вроде Розалии Землячки. Однако наивный Горби решил ограничиться увечьями, молвив в ответ:

– Я должен остаться в Истории чистым!

– Останешься дураком, – резко бросила жена, покидая ложе, она увлекалась в ту пору Эдуардом Шеварднадзе, как политиком, разумеется.

И оказалась права.

Но вернемся к Мите. В преддверии решающей битвы Борис Николаевич объезжал большие трудовые коллективы страны. Совершенно случайно из-за нелетной погоды и спешных изменений в графике он оказался на том самом богом забытом «почтовом ящике», куда сослали Кувандыкина. Предприятие было не людное и не передовое, но, как пелось в советском шлягере: «Каждый человек нам интересен, каждый человек нам дорог…» После краткой речи о том, что после обуздания агрессивно-послушного большинства и устранения красно-коричневой угрозы социализм обретет-таки второе дыхание, человеческое лицо, а прилавки рухнут от изобилия, Ельцин под бурные и продолжительные аплодисменты сошел с трибуны – в народ. И тут к нему, отпихнув верного Коржакова, подскочил лохматый человечек в телогрейке и вытертых джинсах. Он сгибался под тяжестью висевшего на плече диктофона величиной с чемодан – так выглядел первенец отечественной портативной звукозаписи.

– Борис Николаевич, – пришепетывая, спросило существо, выставив вперед микрофон размером с гранатомет, – что вы можете сказать об увеличении северных надбавок? – В два раза! – не моргнув глазом, брякнул Ельцин.

– В два? – ахнули труженики, толпясь вокруг и желая пожать руку бывшему кандидату в члены Политбюро, который ездит теперь на работу в автобусе.

– В три! – наддал народный любимец и вдруг узнал Кувандыкина. – Митяй, ты, что ли?

– Я… – чуть не заплакал от радости ссыльный корреспондент.

– Здесь? Эка, парень, тебя уконтропупили! Из-за меня?

– За вас.

– А ну-ка – дыхни! Хм… «Андроповка»?

– Угу.

– Лучком закусывал?

– Ага.

– Эко ж тебя снизили. А ну, пойдем!

Они зашли в директорской кабинет, откуда выставили всех посторонних, включая руководство завода. Ельцин махнул рукой, и тут же был принесен большой металлический контейнер.

– Это мой ядерный чемоданчик, – многообещающе ухмыльнулся будущий президент.

Коржаков откинул крышку: внутри переносного холодильника теснились покрытые изморозью литровые бутылки с синей надписью Аbsolut, напиток неведомый в здешних краях.

– Ну, Митяй, за нашу победу!

…В августе 1991-го Кувандыкина вызвали в Москву, в «Останкино», где для него завели специальную редакцию «Общечеловеческих ценностей», но поскольку никто не знал, что это такое, делать ему ничего не приходилось, он просто являлся на работу, сидел в кабинете с видом на пруд, чутко ожидая, когда позвонит «вертушка» и родной голос Коржакова ласково скажет: «Дмитрий Васильевич, машина за вами вышла. Борис Николаевич ждет…» И вскоре черный лимузин с проблесковым маячком, пронзительно воя, нес журналиста в Кремль или в Завидово. Случалось такое нечасто, иногда раз в квартал, а то и реже, но первый президент свободный России почему-то любил выпить именно с Митей, жалуясь ему,