Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Юрий Михайлович Рудный, – ответил мужичок. – Дошла молва, что появились люди, вроде из наших, но мы сначала присматривались, и вот видим, что земляки вами премного довольны. Решили познакомиться поближе.

– Добро, – ответил Сеня, – наш командир Александр Аргунцев, в народе его иногда кличут Драгун. Сейчас доложу о вас и прошу пожаловать в деревню.

Выслушав доклад, Андреич молча махнул рукой в сторону деревни и, развернув коня, двинулся к школе. Знакомство произошло уже за столом. Бородатый крепыш оказался командиром отделения разведки Петром Губаревым. Бывший фронтовик из местных охотников-промысловиков, он лучше всех знал здешние места. Отряд Юрия Рудного был не из крупных – две сотни человек. Активных боевых действий не вел. Приморские партизаны контролировали свой район и порой устраивали трепку белым и японцам, когда те лезли в сельскую местность за провиантом и фуражом. Сейчас база партизан располагалась южнее, в тридцати верстах от этих мест. Они ждали подхода Красной армии, чтобы совместными усилиями очистить свой край от интервентов и их приспешников.

– А кто таков командир вашего отряда? – задал вопрос Евсеич.

Гости несколько смутились.

– Ну как вам сказать, – начал Губарев. – Он, вообще-то, из пролетарского сословия, отец его был мастером на верфи. Жили в достатке, не бедствовали. Он грамотный, поступал даже в университет во Владивостоке, да только не долго учился, его за агитацию посадили в тюрьму. На этапе он сбежал, работал на нелегальном положении и был послан к нам для организации партизанского движения. Лично знает Сергея Лазо, был знаком с Костей Сухановым. Человек серьезный, но в военном деле мало сведущий. Мы, бывшие фронтовики, помогаем ему как можем.

Договорились встретиться с командиром через пару дней. Арсений провел эти двое суток в неге и лучах славы. Как и договаривались, партизаны решили провести культурное просвещение селян. Среди ребят объявились несколько артистов из народа. Выяснилось, что Евсеич виртуозно играет на балалайке и деревянных ложках. Объявился и знатный гармонист, который выдавал мелодии на любой вкус, не в пример деревенским парням, которые знали лишь простейшие мелодии. А уж петь песни любили почти все. Среди этой военизированной труппы Сеня блистал своими фокусами и акробатическими номерами. Однако его превзошел Тимоха, который знал и исполнил в лицах несколько стихов и басен. Войдя во вкус, он поднялся на импровизированную, сколоченную в углу класса из жердей и досок сцену и объявил:

– Стихи народного поэта Подкорытова. «Сон атамана Семенова».

– Давай Тимоха, крой его, черта усатого, – донеслось из «зала».

И Тимофей с ехидцей в голосе начал:

За последнюю неделю

Совершились чудеса.

Лег Семенов на постели

И увидел – небеса.

Всюду видит неземное,

Не ласкает слуха стон.

Что случилось тут такое,

Не в раю ли уже он?

И геройскою рукою

В двери райские стучит:

– Кто у Бога там слугою!

Что он, пьяный или спит?!

За дверями Петр проснулся

И сказал привратник так:

– Или ты умом рехнулся,

Или попросту – дурак!

Застучал сильней Семенов:

– Кто там смеет говорить,

Не люблю я пустозвонов —

Живо двери отворить!

Доложи немедля Богу,

А не то я так велик,

Что и к райскому чертогу

Подкачу свой броневик.

Забайкальский я властитель,

Я – второй Наполеон!

– Ладно, – вымолвил святитель

И пошел к престолу он.

– Там пришел из Забайкалья,

То ли царь, то ль генерал,

А по голосу – каналья, —

Петр Всевышнему сказал.

По залу прокатился смешок и раздались редкие одобрительные хлопки. Приободренный Тимоха продолжал:

Бог нахмурился сердито:

– Как, Семенов хочет в рай!

Ты даурского бандита

Ни за что не принимай!

Что за царские порядки

Завелись у нас в раю.

Набираешь ты за взятки

Паству мирную мою.

Загляни, святитель, в святцы,

Загляни в календари,

Кто в раю, одни монахи

Да цари!

А где мужик с небритым рылом,

Где рабочий-демократ?!

Лезут в рай попы с кадилом,

А мужик с рабочим в ад!

Народ одобрительно засвистел и стал громко хлопать в ладоши. В дальнейшем события разворачивались следующим образом. Господь Бог устроил святому Петру нагоняй и головомойку, и тот, вернувшись к райским вратам, заявил атаману следующее:

– Дан приказ тебе от Бога,

За нагайку и за кнут,

Есть широкая дорога —

Прямо к Ленину на суд!

Как проснулся тут Семенов,

В страхе, весь оторопел,

С перепоя в ушах звон был,

Он едва не околел.

Повернулся влево, вправо,

Где его броневики,

Где его былая слава,

Где нагайки, где штыки?

Где вы, храбрые буряты?

Вас сзывает генерал.

Но молчат его ребята,

Лишь шумит волной Байкал.

Никогда прежде селяне не видели такого дива. Всем очень понравились выступления таежных артистов. Затем на майдане устроили показательную джигитовку, рубку лозы и стрельбу по мишеням. Деревенские во время стрельбы жадничали и не хотели попусту тратить патроны. Сеня подсуетился и помог получить один из призов, кавалерийский карабин, своему помощнику Васятке. Тот был несказанно рад свалившейся награде и теперь повсюду ходил с карабином, одолевая Сеню просьбами записать его в партизанский отряд.

– Да отцепись ты, репей, – сердился Арсений, – пойдешь воевать, на кого мать с младшими братиком и сестрами оставишь?

– Да нешто я на мировую войну иду, – обижался Васек, – здесь же неподалеку воевать будем. Я своих стану навещать порой и помогать при случае.

– Ну так иди к командиру, у него и спрашивай, – отнекивался партизан.

– Ага, – канючил паренек, – так он меня и станет слушать. Вот тебя, как его главного помощника, он послушает.

– Это ты что же, хитрован, мне «леща» подкидываешь, – смеялся Сеня. – Ну да ладно, что с тобой поделаешь, пойдем к Аргунцеву, как он скажет, так и будет.

Командир сидел в избе с гостями из отряда Рудного и обсуждал вопросы смычки двух боевых единиц. Этому явно способствовал штоф самогона и тарелка с нарезанным тонкими ломтиками салом и солеными огурцами.

– Чего тебе? – обернулся он к Сене.

– Да вот, Александр Андреевич, парнишка, тот, что помогал атамана хунхузов брать, Василий, к нам в отряд просится.

– А тебе сколько лет, позволь полюбопытствовать? – обратился Андреич к оробевшему хлопчику.

– Шешнадцать, – замявшись, пробормотал тот.

– Ох, врешь небось, шельма? –