Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

Я не просыпаюсь и к завтраку; только сев на унитаз и устремив взгляд на волны, начинаю критически оценивать собственное положение. Мне тридцать два года. Мой муж мертв. Я примерно на одиннадцатой неделе беременности и не уверена, что хочу рожать этого ребенка, которому уже, возможно, нанесла непоправимый ущерб своим непреднамеренным халатным отношением. Я безработная, и я одна. Благо есть банковский счет, где лежит кругленькая сумма – мой в буквальном смысле доход от смерти мужа – и куда я не хочу даже заглядывать, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к этим деньгам. Губа по-прежнему пульсирует, ребра все еще болят. Но. Но. Аспен не знает, где я. И я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный поплавок во время шторма.

Я мою руки, возвращаюсь в постель и сворачиваюсь калачиком. Предательство Джексона отбрасывает на стены длинные тени. Бодрствование сильно переоценено. Тело возмущенно ноет, лоб покрывается тонкой пленкой пота. Пальцы сжимаются и разжимаются, тоскуя по едва ощутимому весу таблетки снотворного в ладони. Я в отеле – и это недешевый отель, значит, здесь должен быть мини-бар, и на дне шести-семи крошечных бутылочек найдется временная пучина, в которую мучительно хочется занырнуть. Но увы. Мне нельзя. Рука подползает к животу. Все еще плоский. Но теперь он – центр всего.

Квентин обнимал меня в этой комнате. Рисовал воображаемые узоры на внутренней стороне моих бедер, пока мы слизывали растаявший сыр от пиццы друг у друга с губ и вполглаза смотрели по телевизору «Красотку». Кью ворчливо потребовал выключить свет, когда я включила лампу, чтобы добрести до ванной. Он ласкал меня, пока я не превратилась в дрожащее, молящее о пощаде желе. Он обещал, что так будет всегда, и не только не сдержал обещание, но и позаботился о том, чтобы я не заметила, как он ведет меня на шоссе, а навстречу мне летит грузовой фургон. Смерть – великий прояснитель. Я всегда была убеждена, что умру раньше Кью. Настолько, что заставила его пообещать: после моей кончины он не станет романтизировать мою личность и не забудет, как ненавидел мою привычку игнорировать десятки будильников, мою злопамятность, мою манеру забывать, что я замочила трусы для месячных в раковине ванной комнаты. Он взорвался смехом – словно стартовый пистолет выстрелил – и поклялся, что не забудет. А потом все равно бросил меня на произвол судьбы.

Я кричу, уткнувшись лицом в подушку.

21

Только три дня спустя до горничных доходит: стучаться ко мне в дверь раньше девяти сорока пяти в лучшем случае бессмысленно, а в худшем – не рекомендовано. В первый день я услышала слабый стук немногим позже восьми тридцати и оцепенела, решив, что это либо Ма с охапкой витаминов для беременных, либо Аспен с кучей упреков. Со своей позиции – лицом вниз, наволочка в соплях – я услышала, как открылась дверь и кто-то робко произнес: «Добрый день! Уборка номера!», на что я, конечно, не ответила. Зашаркали чьи-то ноги, кто-то ахнул, и раздалось: «Ох, простите, мисс. Мы позже зайдем. В следующий раз повесьте на дверь ярлык „Не беспокоить“, и мы вас не потревожим».

Я снова осталась одна.

Ярлык я повесить забыла, поэтому на следующее утро в номер вошла та же горничная с приторным голоском, на цыпочках подкралась к кровати – и дала деру, когда я открыла один глаз и увидела, что она разглядывает меня и выцветающие синяки на моем лице.

На третий день я спала, пока меня не разбудил голод – аж желудок свело. Я умылась холодной водой, сняла ярлык «Не беспокоить» с дверной ручки и отправилась в ресторан при отеле, где подавали завтрак.

Когда мы с Квентином ели здесь впервые, он оставил меня за столиком, а сам подошел к окнам, сквозь которые в помещение лился свет, кляксами ложившийся на скатерти и отражавшийся от столового серебра. Окна ресторана выходят на залив, и Кью тогда замер возле них, изучая панорамный вид. У него с собой была камера, и он, не удержавшись, сделал пару снимков – а потом еще несколько. К тому времени, когда он вернулся за столик, его яичница успела остыть, а я – надуться. Наклонившись поцеловать меня, Кью опрокинул мою чашку с чаем, и мы оба недовольно смотрели, как скатерть впитывает последствия его неуклюжести.

– Прости, малыш, – сказал он, – я тебе еще одну принесу.

При виде его улыбки, способной затмить солнце, мое раздражение рассеялось. Та улыбка снимала джинсы с моего тела, заставляла сердце сжиматься. Та улыбка обеспечила нас свежей скатертью и новым чайником «Лапсанга сушонга»[56]. Кью отодвинул чайник в сторону, затем сделал еще одну попытку меня поцеловать. Помню, как от счастья мои внутренности словно сплелись в макраме. Я закусила его нижнюю губу. Недовольное цоканье едоков вокруг служило метрономом для наших нежностей, и в моменты, когда нас вот-вот должно было настигнуть замечание, Кью ослеплял присутствующих улыбкой, стирая хмурые выражения с их лиц.

Ныне таких улыбок нет в наличии. Некому очаровывать официантов. Нет Кью. Я слоняюсь по отелю, как заблудшее привидение. Всхлипываю над чаем («Английский завтрак» – «Лапсанга сушонга» тоже нет в наличии). Завидев меня, едоки недовольно ерзают на мягких сиденьях. Моя скорбь заходит в помещения первой, приглашающе выдвигает стулья. Я замечаю собственное отражение в фонтане атриума и издаю громкий резкий смешок – он пронзает воздух как выстрел ружья. Раздражение гостей ресторана приносит мне нездоровое удовлетворение. Это пик моего могущества за последние несколько месяцев – я стираю улыбки с лиц, уничтожаю радость жизни одним своим существованием. Аспен могла бы мной гордиться. Я не спешу уходить из ресторана и встаю на место Кью у окна. И провожу там столько времени, что, вернувшись за столик, обнаруживаю совершенно остывшую яичницу. Я съедаю все содержимое тарелки, поскольку с приездом сюда во мне пробудился голод и здесь нет Ма, чтобы смотреть мне в рот. Я ем, но по-прежнему чувствую себя пустой. Наблюдаю за пожилой парой в дальнем углу. У нее хрупкая фигурка, облако мягких белых волос. На ней столь же мягкая кашемировая двойка, которую она дополнила тонкой цепочкой и бежевыми брюками-чинос. Ее спутник некогда выглядел представительно. Я понимаю это по тому, как он держится – словно за ним наблюдает кто-то поважнее меня. Он ухаживает за ней, позволяет разглаживать свои лацканы. Позже я замечу, что он всегда подливает ей чай. Каждый день