Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Вообще-то, так можно о любом талантливом фотографе сказать, – вмешивается еще одна девица. Она разнимает скрещенные ноги, затем снова скрещивает их. На вид ей не больше двадцати одного. Ее глаза мечутся с лиц на фото и снова на лица. – Работы Квентина другие. Да, композиция у него безупречная, но есть здесь что-то еще. Помните ту статью в «БЖФ», где он сказал, что может бродить по улицам хоть восемь часов, пока не найдет то, что захочет сфотографировать?

Я помню ту статью. «Британский журнал фотографии» выпустил короткое интервью с Кью после того, как он получил награду за снимок пожара, уничтожившего старый театр в центре Лондона. Кью разнервничался перед той встречей с журналистом, и мне пришлось уйти с работы пораньше, чтобы привести его в чувство.

– Кажется, будто он не стремился к тому, что могло бы стать популярным, а позволял настроению диктовать себе, что снимать, – заключает Шляпа с Пером. – Это дается ему без всяких усилий.

– Про восемь часов на ногах вряд ли можно сказать «без всяких усилий», – вставляет еще кто-то, и по аудитории прокатывается волна смешков.

– А этот?

Дарла отходит в сторону и демонстрирует фотографию, которую я не заметила. Автопортрет. На нем Кью в льняной рубашке, которую я купила ему к обеду у Аспен – обеду, куда меня не пригласили, из-за чего мы с Кью ужасно разругались и он сказал, что не пойдет, если так надо, чтобы я на него не злилась, а я ответила, мол, лучше бы ему дотащить свою задницу к матери, поскольку она меня и так уже ненавидит, и я не хочу, чтобы это стало очередным пунктом в списке моих проступков, который она несомненно пополняет с тех пор, как много лет назад ошарашенно захлопала глазами, впервые увидев мои косички и темно-синюю юбку. На снимке Кью в контровом освещении, поэтому большая часть его лица в тени, но из-под разросшейся гривы волос, которую я так любила, виден один глаз. Руки неподвижно лежат на коленях ладонями кверху. Фотография называется «Закат».

– Этот снимок был сделан за девять месяцев до того, как Квентин лишил себя жизни, и именно эта фотография – та ключевая работа, о которой Квентин должен был здесь рассказать. – Дарла поворачивается к зрителям.

– Я думаю, он в тот момент уже был в пике2, – говорит Шляпа с Пером, и с этим заявлением соглашается большинство.

Людям свойственна самонадеянность. Зачастую это чрезмерная уверенность в себе и убеждение, будто все в нашей жизни нам подвластно. Я убедила себя, что поездка на этот семинар приблизит меня к Кью и отдалит от его матери. Что возможность увидеть его работы в новой обстановке принесет мне умиротворение. Я не допускала никакого иного исхода. Все мы так поступаем. Пичкаем себя удобоваримой ложью, которая не встанет поперек горла, когда мы ее заглотим. Истина вот в чем: я до сих пор ищу себе оправдание. Ясность, которую я смогу положить в карман и доставать оттуда в минуты, когда захлестывает чувство вины. Я приехала сюда разобраться, что именно отняло у меня Кью, в надежде, что ответ на этот вопрос не смотрит на меня из зеркала. Я не рассчитывала слушать, как посторонние делают гораздо более точные выводы о душевном состоянии моего мужа, чем когда-нибудь удавалось мне.

– Это по его глазам видно. Ну, по одному глазу. Квентин так подавлен, – говорит девица, и я невольно морщусь, когда она утирает слезу. – Он, видимо, столько всего переживал. Вся его боль – здесь.

– Соглашусь, Эмма, – говорит еще кто-то, но я едва разбираю слова, потому что у меня стучит в ушах. – Как Маргарет уже сказала о серии «Уход от бетона», думаю, здесь мы видим, что он уже не справляется. Он неслучайно выбрал для презентации именно эти работы.

– Я реально три дня проплакала, когда узнала, что он покончил с собой, – говорит Эмма. – И до сих пор плачу… конечно. Самоубийство – это ведь так жестоко, да? Я все гадаю, что же столкнуло его с обрыва, и сделали ли его близкие хоть что-нибудь, чтобы ему помешать.

– Причина как раз могла быть в его близких.

– Именно. Вы же знаете, у Квентина отец умер, когда он был ребенком.

– Да, но я имею в виду его сегодняшних близких. Он ведь был женат, да? Как думаете, жена знала, что он в депрессии? Мне кажется, по тому, что мы тут видим, довольно очевидно: что-то не так.

Одно дело – слышать имя мужа из уст чужаков – как скрип ногтями по стеклянным стенкам моего хрупкого сердца. Другое дело – слушать, как кто-то препарирует ваш брак у вас на глазах, когда вы сидите на заднем ряду инкогнито, явившись на семинар в надежде понять, почему вашего мужа больше нет.

– Да, он был женат, – говорит кто-то. Этот кто-то – я, но мой голос звучит так, будто исходит из чужой глотки. – На мне. Он был женат на мне. Я не знала. Я не… Не было никаких… Вы не можете просто сидеть тут и нести чушь про мою семью и винить нас, хотя сами его даже не знали. Никто из вас его не знал.

В какой-то момент я вскочила с места – программка валяется под ногами, руки сжались в кулаки. Все ошарашенно пялятся на меня: фанатка Эмма, Маргарет в своей шляпе с пером и Дарла, ответственная за весь этот цирк, – а почему бы и нет? Какая-то невменяемая, прежде молчавшая не-пойми-кто с полуразвалившимся пучком курчавых волос орет на них в оранжерее «Соколиного гнезда», а за окном чайки с криками закладывают виражи в лазурном небе.

Я бреду в сторону пляжа. Нельзя просто взять и остаться на фуршет после того, как оскорбишь группу фотоэнтузиастов – что обсуждать за бумажными стаканчиками с розовым лимонадом и газировкой из бузины после такого выпада? Сейчас март, надо мной вовсю сияет солнце, но пальцы все равно ломит от холода, и я натягиваю на руки манжеты свитера Кью, а затем прячу руки в карманы. Будь это фрагмент из фильма, выглядело бы очень поэтично. Я гуляю по пляжу, набирая песок в обувь, и панорамный вид на залив сменяется в кадре моим лицом в дорожках слез.

Я не полная идиотка. Я знаю, что качусь по наклонной, что опять погружаюсь в свежую концентрированную боль, потому что eziokwu na'elu ilu: правда горчит. В «Уходе от бетона» есть безнадежность. На «Закате» он и правда выглядит подавленным. И я действительно не видела эту