Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

джемпер поверх малюсенького афро, зашнуровываю крошечные ботиночки, пристраиваю сонного малыша к себе на бедро и показываю ему паромы. Без Кью не будет родителя-буфера. Шансы облажаться удваиваются. Не будет противовеса, никто не сможет затушить разгорающийся гнев или грусть и опровергнуть детское «Но мама сказала!». Я понесу бремя родительства в одиночку. И эта задача кажется почти невыполнимой.

На сей раз я жду Сэмюэля снаружи отеля. Когда мы трогаемся с места, он спрашивает, чем я занималась, но при упоминании визита к «Саммерленду» его желваки едва заметно напрягаются, поэтому я меняю тему и спрашиваю, как поживает его жена.

– А-а, – говорит Сэмюэль, – у нее все отлично.

Больше мы на протяжении поездки не разговариваем. Однако, прежде чем выйти из такси, я замираю, взявшись за ручку двери.

– Сочувствую, если вы кого-то потеряли. Я имею в виду, в пожаре. Я знаю, каково… В любом случае, соболезную.

Сэмюэль коротко кивает.

– Холодно сегодня опять. Закутайтесь там.

Я подгадала время прибытия в «Соколиное гнездо» так, чтобы немного побыть наедине с работами мужа. А еще я надеюсь извиниться перед Дарлой Кинг. Когда она готовила этот семинар, вкладывая в него время, силы и, вероятно, собственные средства, успех, скорее всего, представлялся ей в виде раскупленных билетов, общения с единомышленниками и любителями искусства, фотосессий с виновником события. Она не рассчитывала, что последний покончит жизнь самоубийством или что его жена заявится сюда и, как старая карга, начнет оскорблять посетителей направо и налево. Меньшее, что я могу сделать, это принести ей стыдливые извинения. Однако мой план срывается: женщина на ресепшен сообщает, что Дарла еще не спустилась и на выставку пока не попасть. Она указывает мне на бежевое кресло в углу и предлагает подождать.

– Но… – звучит так, будто мои слова зажаты в тисках, – но мне нужно… Нужно туда попасть.

– И вы попадете, – бодро отвечает мне администратор. – Через часик или около того.

– Я… Вы не понимаете…

– Все хорошо, Стефани, – говорит Дарла. Она возникла из ниоткуда, словно ангел, облаченный в лучшее, что можно купить в «Маркс и Спенсер». – Я как раз туда иду. Составите мне компанию, миссис Морроу?

– Езенва-Морроу. – Рефлекс, переживший Квентина.

– Да. Пойдемте?

Новые фотографии. Некоторые я уже видела – трио черно-белых снимков, на которых Кью запечатлел малышей-близнецов в разных настроениях. Квентин сфотографировал детей так, что понять, кто из них где, почти невозможно – крупные планы лиц, отпечатки крошечных ступней, огорченно поникшие спинки. Помню, Кью говорил, мол, родители были благодарны ему за этот подход – сами они не задумывались о последствиях того, что их детей запечатлят на века и что эти фотографии будут разглядывать незнакомцы, но Кью позаботился о безопасности и анонимности малышей. Есть еще серия снимков, сделанных у выхода из приемного отделения скорой помощи. Ее я вижу впервые. Кью даже не делал попыток показать мне эти фотографии.

– Поймите, что мы – никто из нас – не имели в виду ничего плохого, – говорит Дарла, резко возвращая меня обратно в «Соколиное гнездо». – У вашего мужа был редкий, уникальный талант. Мы восхищались им и его работами.

– Нет, я… Я приехала, чтобы извиниться. Мне стоило… Просто услышать о Квентине… Его смерть стала… Простите, что испортила день.

– «Испортила» – это громко сказано. Вы определенно сделали его интереснее. – Дарла улыбается. Она не обязана проявлять снисходительность, и все же… – Могу представить, что человеку, который близко знал Квентина, все это может показаться немного, ну, жутковатым?

– Мало кто из женщин задумывается над тем, что у их мужа могут быть фанаты, понимаете? – Я поворачиваюсь к фотографиям приемного отделения. – Странно слышать, когда его так обсуждают. Когда так обсуждают меня.

– Слава – чудна2я штука, противоречивый феномен.

Слава? Я хмурюсь. Кью еле научился делать мне пробор и наносить масло на кожу головы. Он никак не мог усвоить, что забрызганное зубной пастой зеркало в ванной нужно оттереть. В отношениях Квентин звезд с неба не хватал, но за пределами моей жизни, за пределами нашей семьи, он постепенно становился звездой, его замечали.

– Интересно, что он сам бы чувствовал на этот счет.

– Думаете, ему было бы не по себе?

Кью, как и все невероятно красивые люди, сознавал свою привлекательность. Иначе и быть не могло. Именно на нее реагировали и ее обсуждали те, кто его встречал. И по этой самой причине Кью ненавидел это свое качество. Он боялся, что мир таким его и запомнит – красавчиком без начинки. Он хотел быть чем-то большим, не просто хорошеньким барчуком, и провел немало времени, пытаясь отдалиться от жизни, которая его таковым сделала. Чаще всего я обесценивала эти страхи, поскольку все мы привыкли считать, что привлекательные люди не имеют права рассуждать о тяготах жизни. Куда больше я была озабочена мыслью, часто посещающей партнеров красивых людей: что в какой-то момент произошла ошибка и наступит день, когда случайно доставшуюся вам любовь отнимут и отдадут тому, кто больше ее заслуживает. Кью сворачивался рядом клубочком и убеждал, что никуда не денется, но я никогда до конца ему не верила. И, судя по всему, не зря. Королева ненужных побед. Я стою здесь, в превращенной в выставочный зал оранжерее ресторана при отеле в Порт-Ирине, и общаюсь с человеком, который понимал мощь работ моего мужа. Вот оно, его наследие, то, что обессмертило Квентина, и да, это красиво – но не только. Котик, ты добился чего хотел, думаю я. И утираю глаза рукавом.

– Сомневаюсь, что он поверил бы в происходящее, – говорю я Дарле. – Всякий раз, когда я делала ему комплимент, он, как белка, зарывал его куда-то поглубже в себя, чтобы насладиться им позже. Хотелось бы, чтобы он все это увидел. Чтобы он увидел свое «потом».

Дарла показывает на снимки, которые мы разглядываем.

– Что вы здесь видите?

На серии про скорую помощь изображены подсвеченные двери приемного отделения. На первой фотографии возле них стоит мужчина: лицо спрятано в ладонях, пальцы – в стоящих торчком седеющих волосах. Выражения лица не разобрать, но понятно, что он сильно страдает. Кью запечатлел смятую одежду, поблескивающие слезы на щеках. На другом снимке женщина в кресле-каталке. На земле рядом с ней новорожденный в автолюльке, но глаза женщины закрыты, губы сжаты в тонкую линию. Еще одно фото – скамья рядом с дверьми, на которой сидит девушка в медицинской униформе. Голова запрокинута, затылок на спинке скамьи. Изгиб ее туловища не примешь за расслабленную позу; так не сидит человек, который наслаждается пятиминутным перерывом.

– Ни в одной нет радости. – Произнося эти слова,