Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

выкидыша, все внутри меня сжалось так, что стало ясно: моим сомнениям насчет этой беременности пришел конец. Они остались на полу ванной комнаты вместе черными трусами-шортиками и моим чувством собственного достоинства. Я надеялась, что Кью превратится в отца у меня на глазах – когда-то мы с ним это обсуждали. Ведь это вы делаете – даже если до конца не уверены, что хотите детей. Представляете свою вторую половинку и рисуете в голове картины: бессонные ночи, колики, извержения Везувия в подгузниках, постоянное ощущение опасности. Стал бы Кью тем отцом, который в три часа утра положил бы ладонь мне на бедро и сказал, что сам укачает ревущего ребенка? Надевал бы он рюкзачок «Бэбибьерн» и носил бы нашего отпрыска на груди во время фотоэкскурсий? Какие уроки Кью преподал бы нашей детке? Каким бы примером был? Стал бы ребенок достаточно весомым аргументом, чтобы Квентину не захотелось умирать?

Когда я вновь открываю глаза, меня больше не лихорадит, но постель насквозь мокрая, и со лба на подушку соскальзывает прохладное влажное полотенце. Шторы отдернуты, луна, растолкавшая в стороны облака, маячит над морем, как светящийся ноготь большого пальца ноги. На прикроватной тумбочке стоит термос с прилепленным к крышке желтым стикером.

Это тыквенный суп. В нем есть немного кешью – надеюсь, у тебя нет аллергии. Температура спала, и завтра я вернусь сменить постельное белье. Г.

– Почему остров Мэн? – спрашивает Би – я слышу, что она перестала печатать на клавиатуре.

Я – тот человек, который после затянувшегося молчания звонит лишь затем, чтобы сбросить информационный эквивалент напалмовой бомбы. Сегодня очередь Би, Глория и Нейт уже сообщили ей, что я цела и невредима и нахожусь на острове, поэтому достаточно будет заполнить оставшиеся пробелы. Час ранний, и я представляю Би сидящей в офисе – хотя она все еще должна быть дома, без обуви, возить пальцами ног по ковру и ерзать в кресле. Но Би на работе, ведь ей больше не надо присматривать за мной. Я знаю, что она на пару с моим братом решает мои проблемы за меня. Би заслуживает звонка.

– Кью должен был выступить здесь на выездном семинаре по фотографии. Я подумала, что надо все равно приехать. И тут нет Аспен. – Утро принесло с собой яркий солнечный свет, который бьет в окна. Будь я человеком, который для описания света использует слова «как от лампы накаливания», я бы так и сделала. Поскольку таким человеком был Квентин, а его больше нет, я отгораживаюсь подушкой и жду, что скажет Би.

Би молча переваривает информацию. Пока я ее толком не знала, меня обескураживали ситуации, когда я находилась с ней в одной комнате или говорила по телефону, описывая свои идеи или преподнося умозаключения для дальнейшего анализа, но в ответ слышала только биение собственного сердца и думала, что ее молчание – это знак презрения, бессловесное осуждение.

Теперь я просто жду, и она наконец подает голос.

– Вторая причина резонна. – Би медлит. – Ты же понимаешь, что мы волнуемся? Нам тебя не хватает. Я помню, что ты в сообщении написала, но все семьи ссорятся. Ты же слышала, какой крик умеем поднять мы с моей мамой.

– Это другое. И, как я уже сказала, есть еще Аспен.

– Технически Аспид – не наша проблема, детка. Она – кошмар. Такое чувство, будто она взяла на себя миссию лишить мир счастья. Она мне на работу звонит, представляешь?

– Ты, блин, шутишь, что ли?

– Хотелось бы. Она напугала Корин, и та расплакалась. – Корин – личная ассистентка Би. Милая тихая девушка, которая, как и большинство людей, абсолютно не приспособлена к общению с Аспен. – И теперь Корин просто сразу переключает ее на меня, и я даже отругать ее за это не могу, потому что ну кто захочет разговаривать с Аспен?

– Прости, пожалуйста, – говорю я. Би права. Аспен должна быть исключительно моей проблемой, но я в очередной раз отправила личные войска сражаться с драконом, вместо того чтобы вступить в битву самой. Где-то глубоко внутри опять зарождается бессильная ярость, горечь, которая поднимается к горлу – будь Кью здесь, никому из нас не пришлось бы воевать с Аспен, но он не столько пренебрег этой своей повинностью, сколько упаковал и переправил ее всем нам, не указав адреса для возврата. Я ненавижу его за это, ненависть смешивается с любовью, а я давлюсь и тем и другим.

– Когда ты вернешься домой? – Би задает вопрос, на который я больше не могу ответить с уверенностью.

– Я… Я не знаю.

– Конечно знаешь, детка. Когда там этот семинар заканчивается?

В качестве эмоционального щита я использую ребенка – нерожденного и потому неспособного возразить.

– Эта передышка хорошо влияет на беременность. Я много сплю и ем. Я теперь действительно ем.

Вздох. Стук острых наманикюренных ноготков по клавиатуре «мака». Моя лучшая подруга проглотила язык.

– Денег тебе хватает? – спрашивает Би после долгой паузы, которая понадобилась ей, чтобы переварить факты.

Я напоминаю Би о выходном пособии, и это помогает нам перейти к обсуждению последних злоключений Барри и Авроры, но вскоре Би, не любительница долгих прощаний, говорит, что любит меня, и нажимает «отбой», а я в тишине разглядываю, как крупицы солнечного света рассыпаются по одеялу и исчезают под кроватью.

Я не из тех, кому легко даются знакомства с новыми людьми. Меня не назовешь харизматичным человеком, я – эталон интроверта, который предпочитает разговорам книги. Неудивительно, что мой круг общения весьма мал. До смерти Кью я не особенно об этом задумывалась. В детстве по вечерам, когда я торчала у себя в комнате, Ма с папой, бывало, предпринимали попытки расшевелить меня, как бы между делом упоминая организуемые церковью вылазки в парк развлечений для нигерийских подростков, на что я отвечала, мол, вы сами велели мне носа из книг не высовывать; заканчивалось все это коротким «mechie o nu!»[57] – приказом заткнуться – и взглядом, под которым поднимаешься с места и идешь куда скажут. Впрочем, когда в одночасье лишаешься большей части этого ограниченного круга общения, остается только свыкнуться с одиночеством. Предполагается, что после смерти любимого человека вы должны обратиться за утешением к лучшему другу. Но если – так уж вышло – лучший друг это ваш муж, а причина его смерти так перепачкала вам джинсы, что ваша мать почти наверняка их уже уничтожила, чтобы вы при виде них не заходились криком, вы начинаете гадать – не отнимут ли у вас еще кого-то из близких.

После самоубийства Кью я поймала себя на том,