Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

У семинара Квентина заявлена тема – он объяснял мне, что к чему, но я в тот момент пыталась нагнать два рабочих дедлайна, а также спланировать день рождения Гло с помощью парочки ее ужасно раздражающих подружек. Фото-семинар «НАДЛОМ: Части целого» проходит в поселке Порт-Ирин, и один день уже я пропустила. Очередной побочный эффект горевания: неосознанная потеря во времени.

На острове Мэн «Убера» нет. Приложение сообщает об этом (весьма жизнерадостно), когда я открываю его, чтобы прикинуть цены. Порт-Ирин находится на другом конце острова, и Гугл уведомляет меня (тоже довольно жизнерадостно), что пешком я туда дойду за четыре часа тридцать пять минут. Я сижу на кровати, закусив губу, и поигрываю обручальным кольцом Кью, которое все еще висит у меня на шее. И сохраняю эту позу, пока Генриетта не приходит прибраться в номере – лишь тогда я понимаю, что пропустила завтрак. Потеря во времени.

– На двери не было значка «Не беспокоить», – ворчит Генриетта. – Я позже зайду.

– Не надо, ничего страшного. Я сама виновата. Потеряла счет времени.

– Я тут быстренько управлюсь. – Она исчезает в ванной. И возвращается через десять минут.

– Что-то не так?

– Мне надо, чтобы ты подвинулась, ласточка. Я тебе кровать заправлю.

– Ой, точно. Простите. – Я отхожу к окну. Перекатываю кольцо Кью в ладони, но это занятие не приносит привычного умиротворения.

– Вот. – Генриетта кладет еще одну коробочку бумажных платочков на тумбочку возле кресла. Что она обо мне думает – о женщине с вечно мокрым лицом в синяках? – У тебя все хорошо? Нигде не больно, а?

Еще как больно. Больно оттого, что Квентин мертв. Больно просыпаться каждый день и думать о нем как о мертвом. Больно просыпаться каждый день – и точка.

– Я не знаю, как добраться до Порт-Ирин, – говорю я.

– И всего-то? Для этого есть консьерж, милая. – Генриетта поднимает голову и смотрит на меня. – Ты можешь вниз позвонить и попросить такси. Они сообщат, когда машина подъедет.

– Точно. Конечно. Спасибо. – Мне не хватает сил встретиться с ней взглядом, и я вглядываюсь в узоры из пятен слез на собственных джинсах – темных созвездиях на дениме.

Пока я привожу себя в порядок в ванной, консьерж по имени Хьюго оставляет мне сообщение, что такси прибыло. Я в чистой одежде, на голове – аккуратный пробор, волосы собраны в два пучка, и если мне суждено встретить свой конец под островным небом, моя мать позаботится, чтобы в моем некрологе эти факты набрали жирным шрифтом. Я выхожу из отеля впервые с момента приезда и стараюсь не обращать внимания на коллективный вздох облегчения, который летит мне вслед перед тем, как успевают закрыться двери.

Порт-Ирин расположен в нижней части острова Мэн. Это бухта, которая образовалась, когда от лодыжки острова отхватили кусочек земли. Мы с Кью ни разу не ездили туда вместе, но сам он, разумеется, там будет: его старательно отобранные работы выставлены в заведении под названием «Соколиное гнездо». Из Порт-Ирин и с мыса Брадда-Хэд замечательно смотреть закаты, сообщает мой шофер Сэмюэль – можно подумать, я на пешую экскурсию туда собралась. У Сэмюэля конституция мужчины, чей рацион состоит из крепкого спиртного и шести мясных блюд в день, но он одаривает меня этой крупицей сведений и умолкает, а затем лишь изредка поглядывает в зеркало заднего вида. Мы с Сэмюэлем понимаем друг друга.

Он высаживает меня возле «Соколиного гнезда» – отеля с белыми стенами и видом на бухту – и, похоже, заметив мою безнадежность, вкладывает мне в ладонь визитку, веля позвонить ему, когда соберусь обратно.

– Сэмюэль Баладайн, – вслух читаю я. Визитка набрана жутким шрифтом, который Би забраковала бы с презрительной ухмылкой.

– Ага, жена сделала. Говорит, надо идти в ногу со временем.

– Отличная визитка, Сэмюэль.

Он вертит, мнет кепку в своих ручищах и вновь нахлобучивает ее на голову.

– Ага, ладно. Наберите меня, как готовы будете.

Я подтверждаю, что оплатила сто семьдесят пять фунтов стерлингов за участие в семинаре, и меня направляют в оранжерею в боковом крыле отеля; в тот момент, когда в руках у меня оказывается программка и я вижу напечатанные на глянцевой бумаге имя и фотографию Кью, меня охватывает убежденность, что, сделай я еще хоть шажочек вперед, упаду замертво. Ни с того ни с сего меня озаряет этой необъяснимой вспышкой ясности. Сдвинусь с места – и умру. Это единственное, в чем я уверена. И спустя месяцы, проведенные в неуверенности, что приходит со смертью супруга и попыткой просуществовать в мире без него, я целых полсекунды испытываю извращенную разновидность надежды. Затем это чувство уходит, и кроссовки бесшумно несут меня к последнему ряду в оранжерее, я сажусь там и хлопаю глазами, изучая увеличенные снимки, сделанные мужем. Моим Кью.

Передо мной крупные планы заброшенных зданий, рассыпающийся акведук, окутанный плющом как природным саваном, а вдоль стены расставлены вертикальные фотографии тропинки, что бежит сквозь индустриальный ландшафт и заканчивается в лесистой местности – на каждой последующей фотографии все меньше бетона и все больше листвы. Кью постепенно прибавлял насыщенность красок, поэтому серия начинается с монохромных картинок, а заканчивается буйством зелени. Работа прелестна в своей простоте и все равно впечатляет; я упиваюсь ею, в очередной раз жалея, что не хвалила Кью чаще, не осыпала его самого и его работы банальными, но искренними словами восхищения, которого он заслуживал, пока был жив. Мне стоило бы дольше выступать его чирлидером, праздновать успехи мужа как собственные. Говорят, людей надо одаривать цветами при жизни, пока они способны обрадоваться этому подарку. Насколько я повинна в том, что затух огонек жизни Кью? Может быть, я, обрадовавшись тем цветам вначале, плохо заботилась о них, не видела, что они увядают, отказывалась замечать, что они совсем сникли, – а потом стало слишком поздно? Программка выскальзывает из рук и с шорохом приземляется у моих ног.

– Меня именно эта серия берет за душу, – говорит координатору женщина в вычурном головном уборе. Сначала на серию с тропинкой указывает перо на ее шляпе, а потом уже рука. – На этих снимках отчаяние Квентина бросается в глаза.

Координатор, которая в программке значится как Дарла Кинг, кивает и дотрагивается до цепочки на шее.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Сутулый юноша в рубашке, которая, судя по виду, ни разу не бывала в одном квартале с утюгом, поерзав на стуле, откашливается.

– Ну, мы ведь и вчера об этом говорили? Истинным талантом Квентина было мастерство композиции. Вся эта серия – прямая тому иллюстрация. В этом его уникальность, и вполне логично, что его состояние проступает