Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

он преподносит своей даме подарок: то книгу, то шелковый платок. Он хранит ее очки во внутреннем кармашке и бережно протирает их, перед тем как вручить хозяйке. В каждом из взглядов, которыми они обмениваются, сквозит нежность.

Так мы с Кью должны были провести наши закатные годы. Я говорила ему, что буду любить его, моего серебряного лиса с фотокамерой, даже когда его волосы сменят цвет с золотистого на белоснежный. К тому времени он научится бегло общаться на игбо, ведь всю свою жизнь я буду учить его языку. Это ему надлежало полировать для меня очки и приносить мне книги. Я должна была увидеть, как он состарится. Но ничего этого не случится.

Когда подступает тошнота, я, торопясь выбраться из-за стола, опрокидываю стакан с водой. Леди в кашемире прижимает ладонь ко рту, когда я ковыляю мимо; наши взгляды встречаются всего на секунду.

Я возвращаюсь в номер и вижу: горничная, которую зовут, судя по бейджику, Генриетта, навела волшебную чистоту. В воздухе висит слабый запах чистящих средств с ароматом грейпфрута, и то ли из сочувствия, то ли из раздражения тем, что я заляпала соплями постельное белье, она оставила на прикроватной тумбочке коробку бумажных платочков. Я открываю дверцу мини-бара и впиваюсь взглядом во все стоящие в нем бутылочки. Буквально чувствую, как по глотке стекает «Джек Дэниелс». Захлопываю дверцу и забираюсь в постель.

Нигерийка не может бесконечно игнорировать родных, поэтому каждый день, когда я, проснувшись, смахиваю с экрана телефона уведомления, приближает меня к тому дню, когда терпение Ма лопнет и она начнет выбивать правду из одного землянина за другим, пока не узнает, где я. Мысль о том, как она ворвется в отель и примется внушать испуганному персоналу на ресепшен, что их «Господь накажет», вызывает у меня слабую улыбку. Я открываю сообщения Джексона и удаляю их. Все они на один мотив: пожалуйста, прости, у тебя все хорошо? Его чувство вины – совсем не то, о чем мне сейчас хочется думать; хватает и собственного.

Я пока не набралась сил для разговора с родителями и при мысли о звонке Глории испытываю желание оторвать себе уши и спустить их в унитаз – поэтому выбираю Нейта. Он звонит, когда я сижу в кресле у окна, переместившись туда из кровати. Море мечется, как ребенок, что борется со сном, накатывает то туда, то сюда.

– Какого хрена, – начинает брат без всяких приветствий, – ты творишь? – Голос у него не злой.

– Привет, Нейт, – всхлипываю я.

– Ты понимаешь, что только мы с Би удерживаем Ма от того, чтобы примчаться за тобой?

– Да, понимаю, я… Погоди. В каком смысле «примчаться за мной»? Вы знаете, где я? – Если знают они, то и Аспен скоро догадается. В голове расцветают картины, как она выбивает дверь в номер 111.

– Ева, ты пароль от почты не меняла с двенадцати лет. У Гло ушло три секунды на то, чтобы попасть в твой аккаунт «Джимейл». Она узнала, где ты, еще до того, как приземлился твой самолет.

Это настолько умно́ и в духе Глории, что я едва сдерживаю смешок, хотя лицо мое пылает от стыда. Мое убежище обнаружили раньше, чем я в нем укрылась.

– А-а.

– Почему ты вот так сбежала? Почему не предупредила?

– Потому что я кипела от ярости. И вы бы меня не отпустили.

– Нет. Хотя да. Но только потому, что ты беременна и все такое. Мы за тебя переживаем.

– Я знаю.

– И?

– И что?

– Господи – у тебя все нормально?

Я не отвечаю.

– Как твое лицо? – спрашивает Нейт. – Ма хочет фотографию в доказательство, что ты жива, поэтому лучше бы ты не выглядела так, будто тебе морду начистили.

– Я выгляжу так, будто морду мне начищали трое, а не пятеро. Прогресс?

– Ты все еще думаешь про аборт?

– Нейт, не начинай.

– Нет. Я начну. Мне можешь честно сказать. Знаешь ведь, что можешь.

Знаю. Но рассказывать нечего. Я по-прежнему в лимбе и не очень понимаю, что делать с этим ребенком, а чувствую и того меньше. Об этом я брату и сообщаю.

В молчании Нейта нет осуждения; он обдумывает мои слова.

– Ты уже решила, когда домой вернешься?

– Я же только что приехала, Нейт. Как там «Свой круг»?

– Полная жесть. Тебя нет, поэтому нам с Би приходится обедать вместе и обсуждать, как дико, что тебя там нет. Чаще всего я работаю допоздна.

– Начальство, да? Я и не догадывалась, что Барри способен включать диктатора и давить на свежее мясо.

– Хм-м. Нет, скорее я просто разлюбил ездить к тебе домой. Ма вечно там что-то начищает, будто ты явишься в любую секунду.

Я представляю, как Ма полирует мой дом, как ее лицо озаряется при звуке открывающейся входной двери и как она падает духом, увидев, что это опять не я. Комок в горле мешает говорить.

– Просто… одно дело находиться там без Кью, но когда там нет и тебя… – Нейт не заканчивает предложение.

– Мне нужно еще немного времени, – выдавливаю я.

– Сколько?

– Пока не знаю.

– Пиши мне каждый день, – говорит брат, а затем нажимает «отбой».

Со дня смерти Кью минул шестьдесят один день.

Я бросаю телефон на постель. В глазах ни слезинки.

Наш разговор весь день нагоняет меня. В ду2ше, когда я наконец вымываю Лондон из волос; выпрыгивает из чемодана, в котором я роюсь в поисках рубашки, чтобы прикрыть бледнеющие пунцово-желтые синяки на ребрах; бьет из фонтана в атриуме, куда, желая сменить обстановку, я спускаюсь на очередной сеанс жалости окружающих. Если вы ребенок африканцев – вы движетесь по жизни, то и дело опасно балансируя над пропастью родительского разочарования. Любовь отца и матери – свирепый и иногда пугающий зверь; временами вам кажется, что вы могли бы обойтись и без него. Они несут на себе бремя в виде собственных родителей, они боролись за то, о чем мы, их отпрыски, даже не задумываемся, но все равно жалуемся на жизнь и бесконечно вызываем у них разочарование. Кью умер, и Ма с папой безропотно смирились с моим впадением в инфантильность. Это благодаря им у меня есть возможность отдаться горю, задвинув все остальное подальше. В ответ я наградила их тем, что стала отличницей по предмету «Избегание и Дурацкие Решения». Ма у меня дома, молится сутками напролет и перестирывает все, что видит. Папа тоже там, потому что там его жена, и он не может оставить ее одну. Родители ждут дочь, которая решила остаться на этом острове, собирая хворост для растопки, чтобы предать себя