Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

что вглядываюсь в лица родителей, брата и сестры, Би, тщетно пытаясь проникнуть к ним в разум и понять, в какой момент они меня бросят, – чтобы подготовить себя к неизбежной боли. Я то отталкиваю их своим неадекватным эгоистичным поведением, то липну к ним, давлю на чувство вины, чтобы не уходили. А если не ощущаю их поддержки, то все бросаю и бегу прочь. Горе разбивает вас вдребезги, и, когда вы пытаетесь заново собрать себя по кускам, совсем неудивительно, что каких-то фрагментов уже не найти.

Я оставляю вымытый и вытертый насухо термос Генриетты рядом с телевизором. В нем ко мне прибывают тыквенный суп, рагу из говядины и – поразительно – яичница-болтунья. Каждый раз я истово благодарю Генриетту, а она в ответ лишь измеряет мне температуру – а вчера даже кивнула, когда градусник показал цифру, которую она сочла удовлетворительной. Сегодня у нее выходной, сообщает мне утром горничная по имени София, распыляя чистящее средство на зеркала в номере, но я задаюсь вопросом, не устала ли от меня Генриетта, не вышел ли у ее доброты срок годности – как у многих других. Софию я об этом не спрашиваю. Она избегает встречаться со мной взглядом и уходит не попрощавшись.

Би интересуется, как у меня дела. Я отвечаю ей фотографией с пляжа, по которому решила прогуляться утром – это моя первая вылазка на свежий воздух с тех пор, как я заболела. На мне столько слоев одежды, что холод как минимум задумается, прежде чем попытаться снова проникнуть мне в грудь. Би реагирует одним-единственным смайлом:–*. Она всегда была такой – человеком, способным выразить многое, не произнеся ни единого слова. Со стороны ее сообщения выглядят как послания лучшей подруги, которая переживает за мое здоровье, но я достаточно хорошо знаю Би, чтобы считать невысказанное – вернее, не напечатанное – «Ну сколько еще это будет продолжаться?». Мысль поселиться на этом острове начала казаться мне привлекательной и благоразумной. Перед тем как убрать телефон в карман, я делаю еще один снимок моря и пинаю комок засохших водорослей. Я не профессионал, но при жизни Кью и сама любила фотографировать. Я обожала, когда Квентин вставал у меня за спиной, аккуратно направлял телефон чуть выше или правее, и его подбородок или щека прижимались к моему виску, пока он помогал мне выстроить кадр. Чаще всего он не произносил ни слова, просто целовал меня в макушку, сигнализируя, что кадр готов. Таким уж он был – учителем, который не учит.

Когда мы впервые приехали на этот пляж, Кью гонялся за мной, пока не споткнулся и не рухнул лицом в песок, оставив там отпечаток собственного тела, который затем сфотографировал, прежде чем его смыли волны. Дома есть снимок в рамке: я сижу на камнях, и ветер треплет мои косички длиной до пояса. Это совершенно случайный снимок, самая любимая у Кью моя фотография. С пляжа мы тогда перебрались на променад, где зашли в старый салон игровых автоматов и поели мягкого мороженого; продавец, розовощекий мужчина, спросил, можно ли потрогать мои косички, и я, переполненная любовью и соленым запахом моря, разрешила, хотя Кью хмуро покосился на того типа и буркнул, что как-то это не прикольно. Лоток с мороженым по-прежнему на месте, но заправляет им теперь скучающая девица с подведенными синим глазами, которая дважды переспрашивает, действительно ли я хочу рожок. Да, на улице зябко, но ее лоток ведь зачем-то работает? Или у нее товар не на продажу? Она посыпает шоколадной стружкой шарики клубничного и ванильного мороженого и передает мне. Волосы потрогать не просит.

В конце променада стоит последняя уцелевшая стена «Саммерленда» – некогда главного развлекательного центра на острове – укрепление, которое не дает утесу осыпаться на улицы Дугласа[58]. Когда мы были здесь с Кью, он увлеченно слушал экскурсовода, рассказывающего о пожаре семьдесят третьего года, который превратил старый развлекательный центр в груду обломков и унес жизни пятидесяти человек. Центр отстроили заново, восстановив и прилегающий аквапарк, но в 2006 году все-таки снесли – только одна стена осталась подпирать обрыв. Когда я дохожу до развалин, мороженое уже успевает мне надоесть, хочется остановиться и закрыть глаза, и тут в голове всплывает воспоминание, как муж тщетно пытался заинтересовать меня этой стеной. У Кью был особенный дар – талант выставлять запустение в красивом свете. На семинаре этот дар описали словами «без всяких усилий». Словно он был вплетен в ДНК Квентина вместе с неспособностью одеваться как человек из приличного общества. Я представляю, как приведу к этим останкам нашего ребенка и призову на помощь тот же энтузиазм, каким отличался Кью, тот же восторг, подпитанный мороженым и пустынными песчаными просторами. Я рисую в голове эту картинку и понимаю: я была бы той матерью, которая отстает на пару шагов от близких и с улыбкой наблюдает за ними, зная, что стать для ребенка идеальным родителем невозможно, но ее пробелы заполняет отец – и, возможно, справляется лучше. Мне никогда не испытать подобного утешительного чувства.

Голод выбивает меня из мира грез. Закусочная «Порт Джек Чиппи» стоит там же, где и стояла – на окраине Ончана[59], а из окон все так же открывается вид на море. Впервые сюда приехав, мы с Квентином взяли огромный пакет чипсов с уксусом и сели снаружи, чтобы наблюдать за движением паромов.

– Я в восторге от здешних пейзажей, – сказал Кью. – Есть на свете такие места, а мы живем в Лондоне.

– А что с Лондоном-то не так? – Я бросила в Квентина чипсинкой, и он широко улыбнулся.

– Ничего. Но скажи: неужели ты не променяла бы Северную линию вот на это? – Небо в полосах лососевого цвета. Я слышу собственное дыхание, которое в Лондоне уловить невозможно. Такая тишина почти нервирует.

– Квентин, я никогда и ни на что не променяю Лондон.

Но я оказалась неправа. Очень странно: я чувствую себя ближе к Квентину здесь, чем даже в кровати, которую мы делили столько лет, но, возможно, какую-то роль в этом играет простота воспоминаний. Извлекать из памяти прошлое утомительно. Не все воспоминания даются легко.

Внутри все те же простые деревянные столы и стулья. Их оттерли дочиста, в воздухе стоит соленый запах масла и жареной рыбы. Треска горячая и разваливается на кусочки, корочка у нее хрустящая. Я сижу у окна и представляю, будто место напротив занято не мужем, а ребенком. Ребенком, который унаследовал мое плохое зрение и маленькие уши. Представляю, как натягиваю форменный школьный