Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

я осознаю их правоту. Я не спрашиваю у Дарлы, знает ли она, когда были сделаны эти снимки. Я, как жена Кью, сама должна это знать. Как его жена, я должна была сделать его работу своим наивысшим приоритетом. Стать его главной фанаткой. Но вместо меня ею стала девчонка по имени Эмма – девчонка, которую Кью в жизни не встречал. Если бы я увидела эти работы, если бы хоть взглянула на «Закат», то, возможно, уловила бы лейтмотив – постепенное угасание его духа, тени, которыми подернулся его свет. Я смогла бы его спасти.

Как отметили многие, работа и правда давалась Квентину без всяких усилий, и я не могу провести параллель между талантом к изобразительному искусству и способностью облекать мысли в слова, но, думаю, я заслуживала шанса их услышать. Не хочется умалять факт, что ему, вероятно, сложно было рассказать об этом вслух, – но это ведь была я. И я заслуживала возможность ему помочь. Но Квентин мне в ней отказал. Я закрываю глаза и испытываю новое чувство, которое устроилось у меня в груди на месте вины. Злость.

23

По пути обратно в Дуглас, столицу острова, мой аппетит ушел в спячку, и поначалу в своем резком пробуждении от сна я виню голод. Живот сводит – ему явно невдомек, почему его потчуют только чувством вины, а не обедом. Или ужином, если уж на то пошло. Однако, когда я открываю глаза и тусклая комната приходит в фокус, я понимаю, что истинный нарушитель сна – это тихое жужжание телефона под рукой. Глория. Несколько пропущенных звонков.

– Гло? – хрипло отвечаю я. С сестрой я не общалась с тех пор, как приехала сюда, но она все равно была рядом – ее слова о неспособности Квентина оставить записку крепко засели у меня в голове. Однако я все равно невольно защищаю его, несмотря даже на новообретенную злость.

– Я понимаю, что на собственную жизнь тебе уже насрать, но обязательно ли тащить в клоаку и нас? Ты можешь хоть на секундочку подумать о ком-то, кроме себя? О родителях, например?

Она шипит. Глория не из тех, кто шипит. Вверх по хребту ползет холодок и клубком сворачивается у меня в волосах.

– Гло, что случилось?

– Квентин оставил тебе записку для Аспен?

Глория так разошлась, что даже по моему голосу не слышит, как у меня в жилах стынет кровь.

– Что? Нет. Нет! Гло, ты же знаешь, не было никаких записок. Ни для меня. Ни для нее. Ни для кого. – Не сдержавшись, я добавляю: – Ты и сама на эту тему выступила. Я не могу больше это повторять Аспен.

– Ты уверена? – Идиотский вопрос. Не объяснившись, Кью подвел меня новым, особенным образом. Я не раз жаловалась на это, всхлипывая у Глории на груди после смерти Квентина. К тому же соврать Гло невозможно. Она – Ахилл, правда – Гектор.

– Ты спрашиваешь, не вру ли я тебе, что мой покойный муж не оставил мне предсмертную записку? Ты под наркотой, что ли?

– А ты? Думаешь, можешь просто взять и исчезнуть, и Аспен угомонится сама по себе? Она обвинила Ма с папой в сокрытии прощальной записки от Квентина, а тебя – в похищении ее нерожденного внука. Как будто это не идиотизм. Как будто Ма и папа знают, с чего вдруг твой муж так поступил. – Я вздрагиваю, когда Глория выплевывает слово «муж» как ругательство, проклятие.

– Она – что? Что Аспен сделала?

– Все ты слышала. Тебя не посещала мысль, что от твоего побега она может слететь с катушек? Она готова связать тебя по рукам и ногам, увезти на заднем сиденье «астон-мартина» и запереть у себя в подвале, а потом скормить тебе твои же пальцы. Но поскольку этот вариант невозможен, она грозится, что постарается признать тебя недееспособной, как только ты вернешься в Лондон. Ты понимаешь, что это значит? Для тебя! Для ребенка, который растет у тебя внутри!

Слова застревают у меня в горле.

– Ева? Ученна? – Гло называет меня моим именем на игбо.

– Она… Она хочет отнять у меня ребенка? – Я знаю, что так оно и есть. Гло именно это и сказала.

– В данной ситуации мы сошлемся на неосведомленность, Ева, но ты должна вернуться домой. Должна помочь нам с этим справиться. Я – твой единственный адвокат, а у Аспен их целая армия.

– Почему Ма с папой ничего не сказали?

– Да потому что ты на звонки не отвечаешь! – Я слышу, как Глория швыряется вещами. – И они, как всегда, хотят тебя уберечь. Ты обязана вернуться домой. Сейчас же.

– Сейчас, когда Аспен почуяла запах крови? Ты, наверное, издеваешься.

Глория взрывается, осыпает стены кабинета шрапнелью, и часть поражающих элементов направляет в сторону Ирландского моря.

– ХВАТИТ! Я умываю руки. Пока не вернешься, ничего больше не буду делать. Бронируй билеты. Немедленно. – Гло бросает трубку, а я жду, когда снова смогу вдохнуть.

Мой план с самого начала был небезупречен. Как старая мебель, которую вы находите в глубине антикварного магазина и думаете: «Вполне ничего». Но принеся ее домой и внимательно осмотрев, замечаете трещины и сколы – дефекты, которые не устранить при помощи шпатлевки и правильно подобранной краски. На столике у окна все еще стоит мой открытый макбук. Если разбудить его, на экране покажется страница риелторского справочника. На записных листочках с логотипом отеля нацарапаны номера агентов по недвижимости. Я нашла три дома и собиралась посмотреть их в ближайшие дни. Но не посмотрю. Глория не проявила понимания. Не повела себя как задерганная, но любящая старшая сестра. Она повела себя как истеричка, и причиной ее злости оказалась я. Ма всегда говорит, что я и есть архитектор собственного несчастья, но на сей раз я постаралась на славу и наградила горестями всех родных.

Раньше мне удавалось отделять Аспен от своей семьи. Я ей не нравлюсь, сообщила я родителям после первой нашей встречи, в ответ на что Ма велела мне не глупить («Что? Inà-àkakwu akakwù![60]»), а папа заявил, мол, такое попросту невозможно («Моя дочь? Enweghi ike![61]»), но вскоре их неверие сменилось тихой оторопью, поскольку я раз за разом доказывала, что права. «O nà-ayì ala. Onye nzuzu»[62], – бормотала Ма себе под нос, разминая в кухне ямс. «Это моя-то дочь ей не по нраву? Так и забудем про нее». Потом мы просто перестали обсуждать Аспен. Ее призрак сопровождал нас в дни рождения и рождественские праздники. Ма, как гордая игбо, не стала