Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Ее сделал Кью. – Я шмыгаю носом. – Видимо, тоже выставляли на семинаре, но я ее там не видела. Организатор прислал.

– Это ты?

– Да. Я не подозревала о существовании этого снимка.

Би медленно выдыхает.

– Этот семинар. Был от него толк?

– Толк?

– Ну, ты типа почувствовала связь с Кью или что там?

Би не знает, что я пропустила большую часть семинара и почувствовала лишь навязчивую злость на мужа, которая у меня пока не стыкуется с чувством вины.

– Я просто чувствую себя потерянной, – говорю я, и у меня невольно вырывается всхлип. – Мне так его не хватает.

Би гладит меня по спине между лопатками.

– Конечно, не хватает. Но…

– Но что?

– Ничего. Забудь. Смотри, посадку объявили.

– Нет уж, скажи, что хотела сказать.

Би вздыхает, ворошит кудри.

– Просто… Мне всегда казалось, что Квентин эгоистичен – чисто по-мужски, знаешь? То есть он и был мужчиной, и потому у него имелся этот свойственный всем им изъян: как минимум иногда они не видят дальше собственного носа. Потом я решила, что Кью, видимо, просто эгоист по характеру. Не знаю, может, это гены так обострились или еще что. Ты его любила, и вы были счастливы. Но чтобы вот так? Детка, я ненавижу его за эту выходку. Он что, не мог хоть намека оставить, что это не твоя вина?

Нас вызывают на посадку, я иду впереди Би, а моя спина выражает все, что я не могу передать словами. Я прижимаю фотографию Кью к груди. На сей раз, когда самолет мотает в турбулентности, я прячу руки под бедра и отворачиваюсь, когда лучшая подруга сама тянется ко мне.

Снова дома

24

– Хочешь, я извинюсь? – спрашивает Би несколько часов спустя – покинув самолет, мы заплатили бешеные деньги за такси и в полной тишине доехали до моего дома.

Я, хоть и в пальто, вся дрожу с момента прибытия в Лондон, и дело не в холоде. Я не смотрю на Би. Одно дело – когда я сама какой-то частичкой души ненавижу покойного мужа, но когда его ненавидят мои родные и лучшая подруга – это совсем другое. Как в случае с патриотом, который ругает туриста, критикующего его страну, мне и только мне позволено осуждать недостатки Квентина. Он ушел от меня, а не от них. У меня есть оправдание. А родным лучше сюда не соваться, ведь кроме семьи у меня больше никого нет (за исключением вгоняющего в панику нерожденного ребенка), и я не могу позволить себе возненавидеть и собственных близких.

– Нет, – отвечаю я Би. – Слово не воробей. И ты сказала, что думаешь.

– Окей, значит, ты со мной не разговариваешь?

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Би.

Нервное напряжение в исполнении Би выглядит так: она опускает взгляд, чуть подрагивающими пальцами заправляет выбившийся локон парика за ухо. Нужно хорошо ее знать, чтобы заметить эти жесты. Вы должны заслужить доверие, прежде чем она распахнет перед вами врата в свой мир и позволит сделать хоть шажочек внутрь. Но даже тогда вы будете видеть, как она борется сама с собой, как внутренне умирает всякий раз, когда вынуждена приоткрыть душу.

– Я не хочу, чтобы ты на меня злилась.

Би такая крошечная, и у нее такой усталый голос. Она за меня волнуется. Она бросила все, чтобы за мной прилететь. Я потуже затягиваю шарф.

– Но я злюсь, – говорю я подруге. – Злюсь на тебя.

– За что?

– Я имею полное право расстроиться, узнав, что ты ненавидишь моего мужа, Би. Это не запрещено. – В моем голосе слышен надлом. – Я не хочу, чтобы вы его ненавидели. Ему, наверное, очень хреново было. Но он любил меня, Би. Правда любил.

Я замечаю темные круги под глазами у Би. Небольшие синяки. Бессонные ночи, что вплавились в ее красоту. Из-за меня.

– Я знаю, что любил, детка. Прости. Я гиперопекающая овца. Пойми, все мы тоже тебя любим. И очень хреново сейчас тебе. Настолько хреново, что ты сбежала. – Би притягивает меня к себе.

– Я сбежала из-за Аспен.

– Больше ни слова на эту тему не скажу. – Подруга хлопает себя по карманам и находит сигареты. – Да ты и сама не захочешь больше от меня ничего слышать. Так что просто повторю: я тебя люблю. Мне плохо, когда тебе плохо.

– Раньше я была счастлива.

– Была. Но бывала и несчастна – еще до того, как он умер, детка. Потому что Аспен всегда вела себя как сука, а Кью всегда спускал ей это с рук. – Би закидывает на плечо сумку «Малбери», тычет пальцем в телефон.

Не успеваю я среагировать на это заявление-бомбу, как входная дверь распахивается и на улицу выскакивает Ма в бушлате Нейта.

– Ева-Ннади! – Мама хватает меня за руки, за лицо, приглаживает мне афро. Ловит мой взгляд. Оказавшись рядом с Ма, я чувствую, как напряжение медленно отпускает меня. – О no ebe a![65] – обернувшись, кричит она в дом.

– Ма. Привет. – Шарф заглушает мой голос, но Ма вновь стискивает мне руки и бросает взгляд через плечо.

– Белинда. Ты зайдешь? Я обед приготовила.

– Не сегодня, тетушка. Нужно кое-что по работе закончить. Я вам позвоню. – Би уходит, прежде чем Ма успевает затащить ее в дом. И вместо нее затаскивает внутрь меня.

Многое может измениться за семнадцать дней, но мои родные выглядят плюс-минус так же. Не зная их, вы бы обвели глазами сцену в кухне и ничего особенного не заметили. Папа – с бутылкой «Супермолта»[66], которую не выпускает из рук, даже когда подходит обняться; брат накладывает в тарелку рис джолоф из кастрюли на плите; Глория в легинсах и очках для чтения убирает в сторону рабочие документы. Ма снимает с меня пальто и шарф, подталкивает к столу, ставит передо мной тарелку. Вы не заметили бы, как натянуты их улыбки и какое облегчение проступает в папином голосе, когда он читает за столом молитву и благодарит Господа за мое возвращение в целости и сохранности. Вы могли бы пропустить, как упорно Нейт старается занять место у выхода из кухни – видимо, чтобы перехватить меня, если потребуется, – или как Глория постоянно переводит взгляд с еды на меня и обратно. Морщины на лбах углубились. Мешки под глазами потяжелели.

Я прожевываю плантаны и кладу вилку на стол.

– Хотелось бы, чтобы вы перестали пялиться на меня так, словно я вот-вот дам деру.

– А ты не