Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

ночам я пристраивала свои ледяные ноги у него между бедрами. А еще он выходил из комнаты всякий раз, когда звонила его мать – чтобы какое-нибудь ее едкое замечание не просочилось дальше динамика телефона. Каждый год в Рождество Квентин разрывался между нею и мной. Он не оставил записки ни мне, ни матери. Мой муж был многогранной личностью, и его смерть открыла мне те его стороны, о которых я прежде не могла и помыслить.

25

Шторы задернуты, слышно пение птиц, во рту – вкус витаминов для беременных, а через пару секунд – холодный кафель ванной под коленями, потому что от витаминов меня выворачивает. Смотрю на фотографию со ступней, пока зрение не начинает расплываться. Ни моря, ни фонтана в атриуме, ни Генриетты. В таком вот новом режиме проходит примерно неделя, и Нейт перестает заезжать ко мне сразу после работы, чтобы проверить, не сбежала ли я опять. Ма позволяет себе провести одну ночь в собственной кровати. Количество папиных звонков в течение дня значительно сокращается. Сообщения от Би не требуют ответов, но приходят как по расписанию. На работе дурдом, пишет она, из-за всяких бездельников приходится торчать в офисе допоздна. Глория звонит всем, кроме меня. Как-то раз я слышу ее голос у себя в доме. Наверх она не поднимается. У Аспен новый номер, и сообщений в голосовой почте становится все больше.

Мы – все мы – исполняем этот танец покаяния, обходя стороной то, что вынудило меня бежать из Лондона. Тщетно. Когда вы всеми силами пытаетесь избежать обсуждения какой-то темы, эти попытки становятся еще одной такой же темой. Мнение близких о Квентине висит ярмом у меня на шее.

Дни размечены передвижением теней по стенам и угасанием света в глазах родных. Видимо, грусть мне полагалось оставить на острове Мэн. Ожидаемого прогресса так и нет. Я вновь превзошла себя. Никто не предупреждает, что горевать – значит взвалить на себя ожидания окружающих. Вам надлежит скорбеть молча, с достоинством, не вызывая неловкости у близких. Я так не умею. Поэтому скорблю в голос.

Я задерживаюсь в ванной дольше необходимого, разглядывая в зеркале свое меняющееся тело – тело, которое, как и мои родные, решило, что с меня довольно воя и стенаний.

Проведя сорок пять минут в ванной за изучением самой себя, я выхожу и обнаруживаю, что Ма с папой ждут меня в комнате.

– Поди сюда и присядь, Ева, – говорит папа и отодвигается, освобождая для меня место. Я покорно сажусь, ведь это папа – он так редко о чем-то просит, что любая его просьба требует послушания, хотите вы того или нет. Он берет меня за руку. Мне будто снова пять лет, и папа помогает мне выбрать форму для школы, потому что Ма по уши в диссертации, а занятия начинаются через неделю. – Ты страдаешь, – говорит папа.

– Пап. Пожалуйста. Не нужно…

Он сжимает мою руку, ласково прищипывая подушечку большого пальца.

– Ты страдаешь, но пора попробовать найти выход из этих страданий. Помнишь, как в детстве ты научилась справляться с ночными кошмарами?

– Кажется, у меня не было другого выбора. Вы с Ма устали от того, что я посреди ночи приходила к вам в спальню и залезала в постель.

– Кажется, – говорит папа, – ты и сама тогда от этого устала. Ты научилась справляться со страхом. Помнишь, что говорится в Евангелии от Матфея, глава пятая, стих четвертый? Там сказано: блаженны плачущие, ибо они утешатся[71]. Я думаю, милая, что сама ты не сможешь обрести утешение.

– Я не… – Я сглатываю ком в горле. – Я не чувствую себя блаженной.

– Это не страшно, так поначалу бывает. Anyi hu ru gi n'anya[72], – напоминает мне папа. – Сказать тебе, что пора обратиться за помощью – это тоже проявление нашей любви. У мамы есть чудесные знакомые психотерапевты, которые…

Я поднимаю голову с папиного плеча.

– С каких это пор вы верите в психотерапию?

Я помню наставления потных пасторов, доносившиеся с амвона утром по воскресеньям: «Молитесь. С чем бы вы ни столкнулись, ответ на все – Бог. Людские советы не даруют вам спасения». Так нас растили. Когда маме с папой пришло письмо из МИДа с вопросом, на каком основании они находятся в Великобритании, они постились семь дней. Когда у дяди Осиначи на шее выросла опухоль и он отказался идти к врачу, папа созвал на групповую молитву столько людей, что дома еще неделю после воняло дезодорантами «Олд Спайс» и «Дэкс». Верующие возносили мольбы к Господу, чтобы тот избавил дядю от опухоли – или хотя бы от упрямства. Всякий раз, когда я приходила к родителям с проблемой, они добавляли ее к списку того, о чем нужно помолиться перед сном. И вот теперь меня убеждают обсудить проблемы с каким-то посторонним человеком, а не с Богом, и во рту пересыхает как в пустыне. Гляди-ка, Кью, ты подрываешь устои моих родителей. Кто бы мог подумать?

– Ты все смотришь на фотографию ноги, – добавляет Ма, вытаскивая снимок у меня из-под подушки. – Мне этого не понять. И ты не хочешь разговаривать с нами. Ты опять не хочешь есть. Вы с сестрой поругались. Ты даже Гая Фиерая не хочешь смотреть. Квентин совершил ужасный поступок. У тебя есть право горевать, но, shebi[73], жить-то ведь тоже надо? Ты перестала жить.

Жаль, в ответ на такое нельзя уползти под кровать.

– Его зовут Гай Фиери, – бормочу я. Интересно, испытывал ли еще хоть кто-то на свете чувство, будто стыд облепил его со всех сторон толстым слоем и, чтобы выбраться, надо прорыть путь наружу.

– Ты просто выбери, – говорит папа, – с кем готова пообщаться. И мы все устроим.

Он берет с кровати небольшую стопку буклетов и кладет ее мне на колени. Мама заключает мое лицо в ладони и целует в лоб. Папа стискивает мои плечи, и, когда родители уходят, в комнате воцаряется тишина.

Разумеется, я никого не выбираю. Поскольку сейчас способна только бездействовать. Могу составить список того, что предпочла бы разговору с незнакомым человеком о моих чувствах. Например, вместо тампона засунуть в себя лимон, окунуть в уксус пальцы со свежими ранками от заусенцев, выскрести ложкой собственную селезенку, биться ногой об угол кровати по шестьдесят раз в день до конца жизни и прослушать все голосовые сообщения Аспен. Окружающим нельзя просто взять и решить, что мне нужно обратиться за психологической помощью, а потом ждать, что я повинуюсь. Я