Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

Возможно, дело в том, как плачет Бет, в тихих, сдавленных всхлипах, которые у нее вырываются. Или в мысли о том, как она лежит в темноте своей комнаты и прислушивается к своему маленькому сыну, которого больше нет, а рядом с ней негодует «Марк». Или в осознании, что, когда на мой дом опускается тишина, я тоже напрягаю слух в попытках различить голос Кью, но вместо этого слышу звонки его матери или перешептывание собственных родителей. А может, дело в том, что я ращу внутри себя человека, с которым, несомненно, придется вести куда более откровенные разговоры, чем допустимо здесь, человека, который будет задавать вопросы, а на них у меня нет ответов. Находиться в Персиковой комнате внезапно становится невыносимо. Я дожидаюсь, пока Бет договорит, но, когда кто-то по имени Абель начинает ужасно неторопливо рассказывать, как его девушка погибла в автомобильной аварии и он после этого просидел шесть дней на том месте, где ее машина вместо поворота вписалась в дерево, и до сих пор иногда сбегает из дома под предлогом поездки в супермаркет или прогулки и приходит туда посидеть, поскольку только так чувствует связь с ней, я встаю с места и, торопясь убраться отсюда как можно скорее, сбиваю пластиковые стаканы с апельсиновым соком со стола с напитками и закусками. Я жду, что Барб попытается остановить меня, но она занята – старается утихомирить всех остальных, шокированных моим уходом – драма в группе! Ноги несут меня мимо информационных досок и выводят наружу. Сердце манит обратно в Баттерси.

– А знаешь, – говорит мне бабуля через некоторое время, когда я упаковала свою ложь в хорошенькую обертку и презентовала родным, – твой папа и сам был готов умереть в тот день.

Бабуля звонит мне из сада, и, поскольку ни с кем другим я сейчас общаться не в силах, я радуюсь, видя на экране ее лицо на фоне рыжей земли и зеленой листвы. Она рассказывает, как хоронила мужа.

– Как это?

– По традиции игбо вдова должна остричь волосы – и не просто остричь, а обрить всю голову – мы называем это kpàcha isi[75]. Женщины пришли сюда сообщить мне об этом. Но твой отец – он мне запретил так делать. Пришлось напомнить ему, что ради Очудо я пошла бы на что угодно. И тогда он, твой отец, объяснил, что сам Очудо взял с него обещание, что он никому не позволит отнять у меня волосы. – Бабуля аккуратно выбирает слова, делает паузы после имени мужа – знак, что даже спустя столько лет ей все еще больно.

Я думаю о папе, который – тогда сам еще мальчишка – направил силу своего горя на защиту матери.

– Так ты их остригла? – спрашиваю я у бабули.

– Я сказала им, что onye m bù n'obì àrapu go m wèlu naba[76], мой любимый ушел от меня к смерти. Я была готова сделать, что положено. Но Очудо и так об этом знал. И позаботился о моей чести еще до того, как умер. Я не остригла волосы. – Плакать тихо не получается, и бабуля в телефоне произносит успокаивающее «ш-ш-ш, ш-ш-ш», которое и утешает, и печалит. – Я знаю, что это не то же самое, nke m[77]. Но ты попробуй.

Я захожу в кухню, где Ма раскатывает тесто для пирожков с мясом.

– Есть будешь? – спрашивает она, и я отвечаю кивком.

– Могу помочь.

Ма указывает перепачканным в муке пальцем на кастрюлю с фаршем, острым перцем, морковью и картошкой, что стоит на плите. Я приношу ее, и мы приступаем к делу: она вырезает из теста кружочек, а я кладу в середину ложку начинки. Пока мы работаем, Ма мурлычет под нос религиозные песни – саундтрек моего детства, жизни до появления в ней мертвых мужей и незапланированных беременностей. Я наблюдаю, как Ма ловко подворачивает тесто и прижимает края вилкой, как передает мне взбитое яйцо, чтобы смазать пирожки, а сама проверяет температуру в духовке. Все, что делает мама, исполнено любви. Я встаю и обнимаю ее со спины, мешая готовить.

– Ай! Ева, осторожно, ты что, хочешь меня в печку отправить? – Ма смеется и поворачивается, обнимает в ответ, стирает муку у меня со щеки. – Это группа поддержки тебе помогла, usom[78].

Я обнимаю ее еще крепче – не хочу ничего об этом говорить, чтобы не множить ложь. Не сейчас.

– Я сегодня с бабулей разговаривала.

– Да. Мама волнуется за тебя. Она послала нам горький лист.

– Она рассказала, что случилось, когда умер дедушка. Когда ей велели остричь волосы.

Ма принимается вытирать кухонный стол.

– Многие наши традиции я люблю – но только не эту. Моя мать обрила голову, когда умер мой папа. Никто из нас не сумел ее отговорить. – Мама моет руки, затем прикасается к моей щеке – ее пальцы все еще теплые от воды. – Когда умер Квентин, я переживала, что ты узнаешь об этом и тоже сострижешь волосы, – говорит она.

Вполне могу себе такое представить. Ничто не выразило бы мое горе так, как ритуальное обрезание волос.

Голос у мамы взволнованный.

– Я рада, что ты этого не сделала. Вряд ли ему бы такое понравилось.

Она упоминает Кью впервые с той ночи, когда я покинула Лондон.

26

Однажды мы расстались. Мы с Квентином. Я никому об этом не рассказывала. Это случилось внезапно, через пару месяцев после начала наших отношений, и застало меня врасплох – прямо как по учебнику. Еще вчера мы обсуждали совместное будущее, а сегодня он сообщает, что больше не может со мной встречаться.

Из фазы «шок» к фазе «убита горем» я перешла в рекордно короткий срок – расклеилась прямо посреди своей комнаты, сбросив чувство собственного достоинства, как футболку – всего-то несколько часов назад. Я рыдала. В голос. Вопрошала «почему?», а Кью просто стоял с равнодушным видом и в конце концов хмуро сообщил мне неудовлетворительное: «Я совершил ошибку». И ушел, прежде чем я сумела взять себя в руки и потребовать от него более вразумительного ответа.

Всем известно, что, когда вас бросает ваша первая любовь – первая настоящая любовь, – вам положено рассыпаться на кусочки. Как прирожденный достигатор, в искусстве Личной Трагедии я преуспела – и поглядите на меня сейчас. Столько лет прошло, а я по-прежнему чемпионка