Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

того-о-чем-следовало-догадаться. Мне недоступна такая роскошь, как возможность спросить напрямую и получить утешительный ответ, поэтому из парня, который в двадцать лет не совладал с чувствами, муж превращается в человека, который уже тогда планировал, как вонзит мачете мне в сердце и бросит истекать кровью.

Адвокат Аспен по ее просьбе оставляет мне голосовое с требованием ответить на письмо о моем местопребывании. Это самое письмо, все еще не распечатанное, лежит на прикроватной тумбочке, где обнаружилось через три дня после моего возвращения с острова Мэн. Как настоящий мастер в искусстве избегания, я виртуозно игнорировала его существование. Голос барристера Генри Хантингтона проникает мне в мозг. Факты таковы: Аспен, то ли принеся человеческую жертву, то ли совершив ритуал вуду, то ли – что вероятнее всего – щедро заплатив частным сыщикам, узнала, что я сбежала на остров Мэн. После чего она отправила несколько сообщений (в человеческой, демонической или письменной форме, Генри уточнить затрудняется – а жаль, поскольку я убеждена: ему заплатили баснословную сумму, чтобы как следует меня припугнуть) в отель «Сефтон», куда те дошли вскоре после моего отбытия. По причине временной невозможности связаться со мной они «запрашивают» встречу, но организовать ее не получится, покуда мое местонахождение не будет подтверждено. Аспен желает «обсудить» возврат некоего имущества, которое, по ее мнению, я от нее скрываю. Генри вежлив в той же манере, что и лев, который осторожно трогает лапой свою жертву, прежде чем перекусить ее пополам. Сначала я открываю и читаю письмо, суть которого в том, что Аспен на время переключила внимание со своего нерожденного внука на какое-то материальное имущество. Я засовываю письмо в ящик с трусами под ворох стрингов, которые больше никогда не побывают на моих ягодицах. Задвигаю ящик, и тут звонит Нейт.

– Готова? – спрашивает он, и я слышу гомон «Своего круга» на заднем плане, почти улавливаю запах восковых свечей ручной работы, которые жгут в офисе вопреки всем нормам безопасности.

– Готова к чему?

– У тебя ведь сегодня групповая терапия? Ты как туда добираться планируешь?

Я не сразу понимаю, о чем речь, потому что мой деятельный мозг уже упаковал и убрал с видного места все мысли о групповых встречах. После той первой сессии я коротко и не вдаваясь в подробности отчиталась родным, как все прошло, и позволила им уверовать, что сделала первый шаг на пути к исцелению. Я не рассказала, что сбежала и что, выйдя оттуда, целый час гуляла по округе, пока не отступила паническая атака. Все уверены: сегодня я опять поеду в Хэммерсмит, но, думая об этом, я испытываю желание окунуть голову в чан с ледяной водой.

– А-а, – отвечаю я Нейту. – Кстати об этом. Я не поеду.

– Тебя тошнит, что ли?

– Неа.

– Так почему тогда ты не поедешь?

– Это просто не мое, Нейт.

– Просто не твое? Ты шутишь, что ли?

– Я пыталась, ясно тебе?

– Хрена с два ты пыталась.

В разговорах со мной Нейт никогда не бросал трубку. Но все когда-нибудь случается впервые, и это «впервые» чаще всего ужасно.

У каждого свой способ выражать негодование. Би исполнена ласковой жалости. Она звонит вскоре после Нейта – ей явно доложили о моем упрямстве. Она присыпает нашу короткую беседу фразочками «но, детка…» и «ты уверена?». Би не повышает голос, но тот проникнут печалью. Ма, надзирающая за экзаменом у студентов-медиков, выходит из аудитории, чтобы уточнить, все ли верно поняла. «M naike gwu ru»[79], – вздыхает она в телефон. Ма и правда устала. От меня. От моей несговорчивости. Папа спрашивает: «Почему?» – и молча принимает мой ответ. Он знает свою дочь. «Ты уже все решила», – говорит он, а потом его вызывают по пейджеру. Глория предпочитает очную выволочку. Когда она, топая, заходит ко мне в комнату, я вдруг понимаю, как сильно соскучилась. Хотя я всей своей сущностью отдаюсь вдовству, в моей душе по-прежнему отведен уголочек для сестры. На Гло костюм – пиджак и юбка-карандаш, на лице – гримаса презрения, но мне хочется обнять ее, аж руки покалывает – я прижимаю их к бокам.

– Элли и Бен в машине, – заявляет сестра вместо приветствия. – Я ненадолго.

– Можно мне их увидеть?

Глория выдергивает серьги из ушей, вытаскивает шпильки из волос.

– Нет, нельзя. Ты совсем сдурела, что ли?

Я встаю и делаю шаг к ней навстречу.

– Гло, я знаю, ты злишься, но…

– Не надо. – Она отступает. – Ты не увидишь моих детей, пока не приведешь себя в порядок и не начнешь посещать группу поддержки. Сегодня не пошла? Ладно. У них встречи каждую неделю, так? Пойдешь на следующую.

Речь о детях, чьи малюсенькие головки я держала, чьи подгузники меняла, пока Глория пыталась улучить часок сна. Это дети, которым я читала сказки, которых отвозила в школу, любила яростной, но слегка отстраненной любовью, какой тети любят племянников. А еще это дети, общением с которыми я пренебрегала, которых пугала и о которых позабыла с тех пор, как смерть Квентина стала центром моей жизни. Скорбь плохо влияет на память, но у Глории с этим проблем нет, и она в первую очередь мать, а уже во вторую – все остальное.

– Я скучаю по ним, – уныло говорю я.

И замечаю трещину в броне Гло, которую она немедленно чинит.

– Ты не имеешь права по ним скучать. Ты имеешь право пойти в группу поддержки и поправиться.

Сестра уходит, а я еще долго смотрю на черную отметину на полу, которую оставил ее каблук.

Жизнь без родных. Разве не об этом я думала, поедая суп, сваренный Генриеттой, и присматривая съемные коттеджи на острове Мэн? Я знала: трещины, образовавшиеся, когда я наступила в лужу крови Кью, будут только шириться, превратятся в зияющие пропасти, и я не смогу ни засыпать их, ни перекинуть через них мост. Я вернулась домой отчасти потому, что понимала: я слишком слаба и труслива, чтобы вступать в материнство в одиночку, а Аспен, жаждущая мести, слишком настырна; однажды заслоны, воздвигнутые моими близкими, падут, и мне придется разбираться с ней самой. И все же с момента возвращения я только и делаю, что отвергаю любовь родных и отмахиваюсь от помощи, которую они мне оказывают, не жалея себя. Я достаю снимок со ступней из нового тайника, разглаживаю уголки и закрываю глаза, всеми силами стараясь перенестись назад во времени – туда, где я могла спокойно спать, поскольку не сомневалась: я проснусь и увижу мужа, который так меня любит, что способен превращать моменты обыденности в нечто прекрасное.

Когда мы с Кью только