Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

переехали в этот дом, у нас с Аспен случился чудовищный конфликт из-за вольтеровского кресла. То кресло было куплено ею в очередном порыве обновить интерьер. Оно не совпало с ее «видением» спальни в коралловых оттенках, и, поскольку богатые женщины, которым нечем заняться, кроме как тратить деньги на бесполезные перепланировки дома, не возвращают помпезную мебель обратно в магазины, Аспен попыталась всучить кресло нам. Кью это проблемой не счел.

– Мы не обязаны им пользоваться, – взывал он ко мне. – Давай просто уберем его с глаз долой, и все.

Меня взбесило вовсе не то, что именно он отклонял все мои предложения завести в этом самом доме что-нибудь, имеющее хоть слабый намек на пестроту, и не то, что кресло оказалось ужасно уродливым. Проблема была в том, что между нами вновь встала Аспен. Как лишняя конечность, которую нужно либо раз и навсегда удалить при помощи длительной и болезненной операции, либо таскать за собой до конца жизни, Аспен пользовалась своей властью, всеми силами стремилась защитить то положение в жизни Кью, которое, по ее мнению, она занимала. Я надеялась, что муж встанет на мою сторону, но он этого не сделал, и, поскольку мне хотелось наорать на него, но доставлять Аспен такую радость я не желала, я наорала на нее. Нога свекрови ни разу не ступала в здание, которое ее сын нарек своим домом. При этом она настаивала, чтобы ее кресло поселилось здесь. Через три дня после ссоры я продала его на «Ибэе» за полторы тысячи фунтов, и свекровь об этом узнала, поскольку у всех ведьм есть летучие обезьяны, которые докладывают им о происходящем. Аспен позвонила мне, и мы еще немного поругались – довольно бестолково, ведь договориться было невозможно. Прежде чем бросить трубку, она понизила голос и сообщила: мне нужно усвоить, что Квентин – часть ее, и это значит, что любой его отпрыск тоже будет частью ее, и все, что произошло до и после того разговора, бледнело в сравнении с ужасом, который я тогда испытала, – пока не обнаружила, что пресловутая часть Аспен покончила с собой, а я беременна, и не осознала, что пророчество свекрови начало сбываться.

Вообще-то так говорить не положено, поскольку дети должны быть воплощением лучших ваших качеств, чистоты и совершенства, но сейчас, спустя сто дней после смерти Кью, при мысли о встрече с существом, которое, возможно, обладает худшими чертами Аспен, мне сложно испытывать не страх, а радость. Я хочу чувствовать себя счастливой, ведь этот человечек – моя единственная терпимая биологическая связь с мужем. В прежней жизни мне была доступна роскошь спорить, стоит ли тратить бешеные деньги на миниатюрные кроссовки «Найки». Теперь же я вынуждена думать о душевных болезнях, о свекрови, чья ненависть ко мне полыхает ярче горючих ископаемых, и о том, гожусь ли я вообще в матери-одиночки. Нет больше места пастельным мечтам о том, как я бережно укачиваю младенца, а Кью смотрит на нас и его глаза излучают любовь; отныне мне предстоит подбирать слова, чтобы объяснить нашему ребенку обстоятельства смерти его или ее отца.

Вот почему так плохо, что Квентина больше нет. Я до сих пор иногда злюсь на него. И если уж я испытываю это чувство, почему тогда моим близким это не позволено? Меня страшно бесит, что муж поставил меня в такое положение, наделил меня ролью Гонца с Дурными Вестями. Я злюсь, поскольку больше не могу выплеснуть на него свою ярость, ведь ненавидя того, кого нет рядом, вы тратите кучу энергии без возможности испытать удовлетворение, созерцая, как ваша ненависть влияет на того самого человека. О покойных не принято говорить плохо. Мне следовало бы канонизировать мужа за все хорошее, что он делал и собой воплощал, но ничто не сбивает шоры с глаз так быстро, как безвременная, тщательно спланированная кончина и сюрприз в виде беременности. Квентин не знал, что станет отцом, и по одной лишь этой причине мне придется жить с фактом, что он бросил свое дитя. И да, самоубийству невозможно дать объяснение; это отвратительное неуправляемое нечто, от которого люди бегут прочь, пока не потеряют почву под ногами и их не затянет в пучину; я все понимаю, однако «онменябросилонменябросилонменябросилкаконмогменябросить» – теперь саундтрек моей жизни, и это он отделяет меня от встречи с племянниками.

– Лежать в постели двадцать три часа в сутки – это не забота о себе, Ма. И если Ева больше не собирается ходить в группу поддержки, то это, пожалуй, лучшая альтернатива. – У Глории напряженный голос, в нем едва ли не проступает мольба. «Не испорть все», – словно говорит она нашей матери, не произнося этих слов вслух.

Остаток разговора ускользает от меня, но на следующее утро Ма ставит витамины для беременных на стопку буклетов о курсах для будущих матерей, которые я старательно игнорирую, и молча вручает мне ноутбук, а чуть позже по «Фейстайму» звонит Глория и передает телефон Элли и Бену. После нашего разговора я запечатлеваю в памяти их изменившиеся мордашки: у Бена выпал зуб, у Элли на голове заплетенные крест-накрест косички.

– Клео без конца мне названивает, – сообщает мне Нейт по телефону пару дней спустя. Мы немного помучились, несколько минут разговаривая о всякой ерунде, пока брат не набрался смелости перейти к сути дела.

– Разве для Клео это не типично?

Молчание.

– После расставания люди обычно перестают звонить друг другу.

– Что за хрень? Вы расстались? Когда? – Я сажусь.

– Пока ты была в отъезде. Даже не думай меня отчитывать, что не рассказал, – у тебя и без того беременных забот хватало. Я просто ждал подходящего момента.

Я перевариваю услышанное.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я у братишки.

– Честно говоря, хотелось бы выйти из дома проветриться.

– От Эверета толку нет?

– Если он еще раз посоветует мне зайти в «Тиндер» и от души потрахаться, ты увидишь мое лицо в шестичасовых новостях. Нет. Я просто хочу прокатиться. Давай со мной.

– А как же работа?

– У меня сегодня выходной. Я за тобой заеду. Можем пообедать где-нибудь.

Нейт не упоминает наш предыдущий разговор о группе поддержки, даже когда я сажусь к нему в машину; он гладит меня по голове – слегка покровительственно и в то же время мило, и это сходит ему с рук, потому что Нейт – мой брат и проявление эмоций – не самая сильная его сторона. Я скидываю его руку, но все же улыбаюсь. Улыбаюсь впервые за несколько недель. Улыбаюсь, когда он включает музыку Эла Грина. Улыбаюсь,