Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Ладно, Нейт, – сдаюсь я. – Я пойду.

Я одновременно исполняю и нарушаю обещание, данное Нейту. Я захожу в общественный центр и смотрю на Персиковую комнату, которая ждет меня в дальнем конце коридора. Тридцать шагов – и я окажусь внутри: стаканчик теплого лимонада в руке, эмоциональное нутро вывернуто на погляд незнакомцам, которые уже отбросили скромность и страх чужого осуждения. Я делаю первые пятнадцать шагов, а потом решимость куда-то испаряется. Справа от меня – открытая дверь, взрослые протирают от пыли стулья и садятся за мольберты. Улыбчивый мужчина спрашивает, пришла ли я на урок живописи с натуры, и я, кивнув ему, захожу в класс.

27

Барристер Генри Хантингтон, второй по счету в списке самых ненавистных мне «друзей» по переписке, сообщает, что он – от лица Аспен Лидии Боуз-Морроу – намерен подать на меня в суд, дабы обеспечить возвращение некоего личного имущества. У меня, пишет Генри, в незаконном владении находятся следующие предметы.

1. 1 (одна) винтажная серебряная погремушка «Тиффани и Ко». С гравировкой. Гравировка гласит «Квентин».

2. 1 (одна) репродукция Рембрандта: «Женщина, купающаяся в ручье» (1880), в антикварной золотой раме.

3. 2 (два) антикварных итальянских журнальных столика из мрамора (1921).

4. 1 (один) винтажный шелковый платок «Эрме». Золотой с черным.

5. 1 (одно) кольцо с бриллиантом огранки «изумруд».

6. 1 (одна) пара сапфировых серег с подвеской в виде трех бриллиантов.

7. 1 (один) винтажный жакет «Оскар де ла Рента» из шелка с принтом.

Генри услужливо подсказывает, что его письмо считается официальным предписанием и у меня есть четырнадцать дней на возврат имущества. Адвокат также добавляет, что неисполнение предписания приведет к дальнейшей передаче дела в суд, и грозит обязательством оплатить его астрономический гонорар. И, как настоящий милашка, он также приводит сумму, в которую оценивается все имущество в списке; от этой цифры у меня все сжимается так, что я едва не оставляю на себе шрамы от собственных ногтей.

– Все эти вещи у тебя? – спрашивает Глория, наставив на меня это письмо как оружие – коим оно и задумано. Сестра притопывает ногой, дожидаясь, когда я отдышусь.

Я обвожу рукой свой кардиган из «Зары» и пижамные штаны.

– Я похожа на человека, который знает, что делать с винтажным жакетом «Оскар де ла Рента»?

– И ты уверена, что Квентин нигде его не припрятал?

– Да Кью никогда… – я заставляю себя произнести эти слова, – …не пошел бы против матери. Аспен что, обвиняет меня в воровстве?

– Она использует свое влияние, потому что на самом деле хочет получить доступ в твой дом – и, как результат, доступ к тебе самой. Не будь Аспен таким чудовищем, ее можно было бы назвать гениальной.

– Гло, да где мне, черт подери, взять такие деньги? О господи, мне что, придется дом продать? И переехать к Ма с папой?

– Успокойся, Ева, не придется тебе продавать дом. У тебя есть деньги на трастовом счете, помнишь? Но это не значит, что ты должна от нее откупиться. У тебя нет этих вещей, а значит, ты не смогла бы вернуть их, даже если бы захотела. Аспен придется доказать, что они находятся у тебя во владении. Хитрая карга, ничего не скажешь. – Глория перечитывает письмо.

– Почему тебя это так впечатляет?

– Прости, я тут немного в фанатское восхищение впала. Генри Хантингтон – своего рода легенда в юридическом мире.

– Моя жизнь в огне, а у тебя стояк на того, кто бросил спичку. Класс.

– Технически, – говорит Глория, – спичку бросила твоя свекровь. И никакого стояка ни у кого нет. Я просто не могу поверить, что вступлю в переписку с самим Генри Хантингтоном.

– Да у тебя слюна капает. Ты буквально штанишки приспустила – а сама ведь ни разу его не встречала! Постыдись!

– Мне пора. – Глория убирает письмо в папку с корреспонденцией от Аспен. – Постарайся не распсиховаться. И еще разок на всякий случай проверь, не завалялась ли где у Квентина в сумках с фотооборудованием погремушка от «Тиффани».

Сестра замирает в дверях и бросает на меня взгляд, и я чувствую, как годы отматываются назад. На секунду она перестает быть женщиной, чье доверие я подвела, и превращается в девчонку, которая пригрозила моим обидчикам во дворе школы Сент-Джуд.

– Ты к врачу еще не записалась? – спрашивает Глория нейтральным тоном.

Я дотрагиваюсь до растущего живота.

– Нет, я…

Взгляд Глории падает на мою руку.

– Что это у тебя?

– О чем ты?

– У тебя. На пальце.

– Это мое обручальное кольцо, Гло. Ты его примерно миллион раз уже видела. Почему ты?..

– Если не ошибаюсь, это кольцо с бриллиантом огранки «изумруд».

Я опускаю глаза на руку. На кольцо, которое преподнес мне Кью. Ни разу за все десять лет нашего брака он не додумался упомянуть, что это кольцо Аспен. Еще один факт, который мне стоило бы знать. Не считая уже всего остального. Разве не об этом говорится в сраных клятвах?

– Я… Вау. Вау, – выдыхаю я. – Он подарил мне кольцо Аспен.

– То есть долбаное кольцо все-таки у тебя? Ты… – Глория осекается, делает глубокий вдох. – Ладно. Верни его. Это ее немного отвлечет.

– Я не отдам ей мое кольцо, Гло. Пусть катится в ад. Кью подарил это кольцо мне!

Я готовлюсь принять гнев сестры. Все-таки это идиотская реакция, когда проблему можно было бы решить с такой легкостью, – но Глория сохраняет спокойствие.

– Похоже, он не имел права этого делать, – говорит Гло. – Начни прощаться с колечком, Ева. – Это не просьба.

Сестра уходит, и я смотрю ей вслед, внизу цоканье ее каблуков затихает. То, что Глория не разозлилась, сбило меня с толку. Хитрый маневр: она сменила тактику и заронила во мне сомнения – но ведь Аспен и правда хочет мое кольцо. Кольцо, которое Кью надел мне на палец тем памятным вечером в моей комнате, выпив порядком вина, чтобы освободиться от оков собственных нервов. От избытка эмоций заранее подготовленная речь вылетела у него из головы, слова путались и терялись – так отчаянно ему хотелось принятия. Это кольцо символизирует начало совместной жизни на официальных основаниях, а еще то редкое благо, которое нисходит на вас, когда вы находите не просто своего человека, но того, кто любит вас в вашем истинном обличии, а не в том, которое стремится вам придать. Мы были детьми. Безрассудными и излишне самоуверенными. Но у нас все было хорошо. Пока не стало плохо. Точнее, пока