Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– И как мы чуть не описались от смеха при виде органической пеленки для родов, которую они пытались впарить людям за полторы тысячи фунтов? Помню-помню.

– А теперь пеленка для родов нужна тебе. – Почувствовав, как я напряглась, Би целует меня в щеку. – Ты как?

Я вытягиваю руку и смотрю, как кольцо блестит на свету.

– Поверить не могу: Кью не сказал мне, что это кольцо Аспен.

– Скажи он, что-то изменилось бы?

– Ну просто я бы это знала. Почему он не рассказал мне, Би?

Би берет мою руку, осторожно покручивает кольцо у меня на пальце.

– Не знаю, детка. Может, боялся тебя потерять? Вы же не могли знать друг о друге абсолютно все.

– А я думала, мы знали. По крайней мере, знали все, что важно.

Тайны, что хранил Кью, в конце концов отняли его у меня – отняли у всех.

Би укачивает меня в объятиях, убирает волосы с лица.

– Может, тебе станет легче, если ты его вернешь. Тогда у Аспен не останется власти над тобой. – Подруга обнимает меня так крепко, что не шевельнуться. – Это просто мысль.

29

– Вы решили присоединиться к нам. – Хавьер улыбается мне и эскизу, над которым я работаю. Наша модель Сильви растянулась, как кошка, в пятне солнечного света, и я зарисовываю мягкие округлости ее живота и бедер. – Очень хорошо.

Зависть окружающих почти осязаема. Но я здесь не для того, чтобы стать любимицей преподавателя.

– Спасибо, – без всякой радости в голосе отвечаю я. Хавьер переходит к ученику, который полцарства отдаст за толику его внимания.

Моя кудрявая соседка по галерке тихо прыскает. Мы на секунду встречаемся взглядами, а затем она отворачивается и с улыбкой утыкается в свой мольберт. Удивительно, но она – единственный человек, чье одобрение меня волнует. Мы уже две недели встречаемся на последнем ряду в классе живописи, и отрывистые фразы, которыми мы перекидываемся, в какой-то мере успокаивают. Во время перерыва я не встаю с места, но соседка совершает набег на стол с напитками и приносит мне стакан яблочного сока и мини-упаковку печенья. Не успеваю я ее поблагодарить, как она кивком указывает на стол, у которого собрались остальные ученики.

– Видела новичка? – спрашивает соседка.

Я пристально изучаю группу и понимаю, что она права: там и правда есть новичок. Новичок с янтарными глазами, которые могли бы посоперничать с подбородком Хавьера за всеобщее внимание.

– Извращенец или нормальный? – спрашивает моя коллега по галерке.

– Что? Я… Ну, выглядит он… Не знаю, безобидно?

– Неа. Ну, может. – Она прищуривается.

– Меня зовут Ева. – Я жду реакции. Соседка молчит. Я не сдаюсь. – Говорю…

– Я тебя слышала, леди. Луиза.

Ученики начинают возвращаться на свои места, а мы продолжаем за ними наблюдать. Перед тем как сесть, обладатель янтарных глаз косится на нас с Луизой. Мы с ней переглядываемся.

– Извращенец, – заключает она и втыкает в уши наушники. Луиза – живое воплощение знака «стоп»; если она поставила точку, дальше вам не продвинуться.

Я перемещаю карандаш по листу. У меня не получаются ступни Сильви. Подъем, аккуратные пальчики. То, как вяло бледное весеннее солнце сочится сквозь окна и касается ее кожи, напоминает мне о «Ней», а «Она» напоминает мне о доме – некогда он был моим убежищем, а теперь превратился в боксерский ринг. Аспен проникла туда и лишила меня покоя, хотя ни разу не ступила на порог. Я черкаю карандашом поверх ног Сильви. Вновь и вновь, пока ее ступни не исчезают совсем.

Луиза догоняет меня на крыльце общественного центра, где я сижу, набираясь сил, чтобы дойти до станции метро. Она закидывает сумку на плечо и, кивнув мне, спускается. Я вижу, как вздымаются ее плечи – она тяжко вздыхает. А затем оборачивается и вынимает наушник.

– У тебя все нормально, леди?

Я смаргиваю подступившие к глазам слезы. Кажется, у меня не получилось до конца убедить ее, что я не чудачка. И разводя нюни на пустом месте, я ситуацию не улучшаю.

– Да, – шмыгнув носом, отвечаю я. – Голова ужасно разболелась.

Луиза смотрит на меня исподлобья.

– Да? Лекарства нужны какие-то? Вон аптека.

– Мне нельзя. Я беременна.

– Так вот почему ты выбежала из студии и уселась тут, на ступеньках, как в клипе Бритни Спирс? – Луиза цокает языком. – Торопишься куда-нибудь?

– Не особенно. Дома нынче нет ощущения дома.

– Пойдем.

Луиза приводит меня на уличный рынок на площади Лирик-сквер, покупает в колумбийской лавке лепешку с говядиной и фасолью и тоном, не допускающим возражений, приказывает: «Ешь!» Лепешка горячая, ароматная, и первый же кусочек пробуждает аппетит, вернуть который я уже и не надеялась.

– Ты сама не будешь? – спрашиваю я с набитым ртом.

– Нет. А то по бабушке опять скучать начну.

– Где она?

– На родине.

Я не пристаю к ней с расспросами. Луиза ждет, пока я доем.

– Так получше?

Поразительно, но да.

– Спасибо.

– Тебе надо больше есть. Ты либо соображаешь медленнее, чем черная патока течет, либо намеренно пытаешься навредить этому своему ребенку. Первое или второе?

– Что? Ни то ни другое. У меня просто сложный период в жизни.

Луиза цокает языком.

– Ты не обязана передо мной объясняться, леди. Но Хавьеру твоя драма с выбеганием из класса ни к чему. Мне тоже. – Она поправляет сумку на плече и уходит.

Мое обручальное кольцо отправилось к Аспен через посредника в лице Генри Хантингтона после того, как я убедила себя: оно осквернено, потому что когда-то все же принадлежало свекрови. Аспен, как ожидалось, не передала ни слова признательности, только велела Генри напомнить о своем желании получить остальные вещи из списка.

Составленный Глорией ответ на письмо Генри прибывает одновременно мне в электронную почту и по физическому адресу – в конверте официального вида, который приносит Нейт. Я спрашиваю, откуда он взял это письмо, и брат отвечает, что приехал сюда от Алекса с Глорией, где помогал няне кормить детей обедом. Это задевает меня так сильно, что и выразить невозможно. Я держала колено Глории, когда она рожала Элли. В ночь, когда умер Кью, она ворвалась ко мне в дом и обняла так крепко, что его кровь пропитала ее коктейльное платье. Мы никогда так не отдалялись друг от друга. Со дня выплаты трастовых денег я ни разу не бывала у Глории дома в Хэмпстеде – моего присутствия там никто не требует и не хочет. Меня уязвляет, что, пока я пребываю в изгнании,