Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Объясни, в чем проблема?

– Моя проблема в том, что я тебя не знаю. Может, ты планируешь ржавой ложкой кишки нам выковырять.

– Для этого любая ложка сгодится. Не обязательно ржавая.

Луиза прижигает Дрю взглядом, от которого вскипела бы и смола.

– Вы что, думаете, насильники-убийцы ходят по урокам живописи с натуры и соблазняют всех апельсиновым соком?

– Видишь ли, про насильников мы ничего не говорили, – вставляю я. – Ни словечка. Ты сам эту тему поднял.

Дрю смеется, и Шивон в очередной раз оборачивается на нас троих.

– Вас тут не проймешь, блин. Ладно. Скоро вернусь.

Наушники Луизы возвращаются на привычное место, но, покосившись на нее пару минут спустя, я замечаю, что ее пластиковый стаканчик пуст.

– Все нормально, леди? – спрашивает она у меня после занятия – Дрю уже ушел, и мы с ней бредем по коридору в сторону выхода. – Знаешь, я не люблю лезть не в свое дело – молчи, я правда не люблю, – и он напряг своими разговорами про витамин С, но ты и правда выглядишь безжизненной.

Наши отношения с Луизой дошли до определенной точки. Я могу отделаться от нее с помощью лжи, но Луиза упорно продолжает обо мне заботиться, и это не мелочи. Это серьезно.

– Мой муж погиб. До того, как я узнала об этом. – Я показываю на свой живот. – Если я выгляжу безжизненно, это, вероятно, потому, что так я себя и чувствую.

Луиза не тянет из меня признания, как фокусник – связку платочков из шляпы. Вместо этого она говорит:

– Неплохо ты справляешься, леди.

Квентин – до того, как стал моим мужем (или хотя бы бойфрендом) – был загадочным высоким парнем из кампуса, который везде носил камеру, ни с кем не общался и, сам того не подозревая, служил объектом воздыхания для людей обоего пола. Мне же, как девушке зажатой, которая не пользовалась успехом среди ровесников и переживала из-за нулевых перспектив найти работу после универа, было не до наслаждения новообретенной свободой. К личной независимости я относилась примерно так же, как к ваннам в общаге: не пользовалась ими, потому что боялась инфекций. Поэтому Квентин положил на меня глаз раньше, чем я на него, и к тому моменту, когда я все-таки им заинтересовалась, Кью, по его словам, уже был по уши влюблен. Я не понимала, почему. Не понимала, что он во мне нашел, и очень долго опасалась как-нибудь облажаться. Претенденток на внимание Квентина было больше чем достаточно. Я всегда считала, что в плане внешности у нас неравный союз. Одно лишь это уже было достаточным поводом меня бросить. Смешно. Сколько же времени уходит, чтобы усвоить банальные истины: нельзя превращать партнера в залог собственного счастья; его любовь должна быть лишь фундаментом вашей жизни, а не заполнять ее целиком; мужчина – не главный приз в лотерее. Вы познаете подобные истины, но в итоге все равно посвящаете себя мужчине, ведь вам девятнадцать, а он приносит вам книги и настолько привлекателен, что иногда вас слепит его красота. Слепит как солнце.

День рождения Кью стал первым праздником, который мы отметили вместе. Квентин нанес обязательный визит Аспен и провел там вечер, объедаясь тортом от отмеченного звездой «Мишлен» кондитера из Мэйфейра и открывая подарки, запакованные в нарядную бумагу, которая стоила больше, чем мое обучение в университете. Вернувшись от матери, Кью заявил, что сам день рождения хочет провести со мной. Я сломала голову, придумывая, как бы отпраздновать. Вечеринка – не вариант, Кью подобного не любил. Он заметил, что я нервничаю, и вкрадчиво сообщил, что предпочел бы весь день проваляться в кровати со мной. Квентин решил, что кровать эта должна находиться в «Савое», сам забронировал номер, поскольку у меня не было лишних семи сотен фунтов на ночь в отеле, а затем добавил: когда как не в собственный день рождения предаваться роскоши? В панике выискивая откровенное нижнее белье в распродажном отделе универмага «Маркс и Спенсер», я убедила себя: нужно отыскать идеальный подарок, ведь это единственный способ продемонстрировать Кью, что он не прогадал, выбрав меня. Когда вам девятнадцать, сомнительные умозаключения посещают вас гораздо чаще рациональных. Все закончилось тем, что я заняла денег у Глории и купила для Кью две старинные книги по фотографии. Одна – с винтажными снимками Нью-Йорка 1853–1901 годов, вторая – сборник портретов викторианских времен.

Квентин еле сдержал слезы, когда развернул подарки в номере отеля. На скулах у него заходили желваки, он отвернулся, и я ждала, пока он справится с эмоциями, захлестнувшими его, как любого двадцатилетнего парня. После секса и ужина, заказанного в номер, Кью перебирал мои косички, а его сердце выстукивало ритм у меня под ухом. Он рассказал, как рос без единой доброй души рядом. Как часто бывает с богатыми и знаменитыми, Квентина окружали люди, которые улыбались и кивали ему, но им не было дела до того, что Кью постоянно снятся кошмары об отце, сопровождаемые паническими атаками, поскольку все в жизни казалось ему ненадежным. Квентин объяснил, что именно поэтому долго не решался подойти ко мне, что оценивал соотношение вероятности быть отвергнутым и вероятности, что я соглашусь с ним хотя бы дружить. И пришел к выводу: разбитое сердце – небольшая цена за мое присутствие в его жизни, сколь бы незначительным оно ни было. Кью признался, что влюбился в меня еще до знакомства, поскольку разглядел во мне доброту, которую прежде считал мифом. Сказал, что готов был испытать любое разочарование, лишь бы хоть немного со мной пообщаться.

– Вот только никакого разочарования я не испытал. – Кью произнес это, уткнувшись мне в плечо.

Мы провели весь вечер и большую часть следующего дня в постели и через год повторили этот опыт. Это превратилось в традицию. Белые простыни. Гостиничный сервиз на полу. Смех Кью, отражающийся от высоких потолков. Мое сердце, готовое лопнуть от любви.

Квентина больше нет. Но его день рождения, который впервые за десять с лишним лет мы не отметим в отеле с лепниной на потолке, никуда не делся. Можно обманываться самоубеждениями, что все не так уж плохо, что это просто еще один день без Кью, плюс пара дюймов к бесконечной ширящейся бездне, которая вас теперь разделяет, – но ничто не готовит вас к боли. К боли, которую невозможно описать близким даже в общих чертах, поскольку их молчание – когда разговор заходит о вашем муже – говорит громче любых слов.

Я снова в постели, загнана в нее