Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Obim[86], как ты? – спрашивает Ма.

У мамы на руках я впервые чувствую себя достаточно спокойно и потихоньку начинаю рассказывать обо всем, что чувствую, – о ярости, вине, стыде и страхе. Об уродливости горя. Я рассказываю Ма, сколько всего выбивает меня из равновесия, что главный триггер – это ребенок Кью, которого я ношу, и мне страшно от мысли, как велики мои шансы испортить жизнь этому ребенку, предать его. Я исповедуюсь матери, и дышать становится чуть легче. Непреходящий спазм в груди немного ослабевает.

Ма гладит меня по спине, шепотом напевает молитвы, потом утешительные песенки на игбо, которые пела нам в детстве, когда промывала разбитые детские коленки.

– Ndo, – вновь и вновь повторяет она. «Сочувствую» – грубый перевод, он не передает значение этого слова сполна. «Я чувствую это вместе с тобой» по смыслу куда ближе и передает куда больше. Ма не дает мне сломаться – так было всегда. И так всегда будет. Когда я нахожу силы сесть прямо, мама утирает мне лицо подолом своей юбки. И удивляет меня – достает мой свадебный альбом, листает до снимков, где я в традиционном костюме, и, тихо посмеиваясь, рассказывает сагу о том, как мои коралловые бусы добирались из Оничи[87] в Лондон. Проводит пальцем по лицу Кью, на котором застыло озадаченное выражение – он в тот момент тщетно пытался понять, что провозглашает папа во время обряда с орехами кола[88].

– Такой красивый мальчик, – говорит Ма. – Мы всегда будем любить его, Ева. Ты не прекращаешь любить родных, даже когда они делают то, с чем ты не согласна. Мне жаль Квентина. Нам всем жаль. Жаль, что мы не знали, как ему плохо.

Пришла посылка с горьким листом от бабули. Мы на кухне: Ма варит вяленую рыбу и рубец, я вымачиваю листья. Мы садимся рядом и разминаем корень таро[89]. Я спрашиваю маму о письме Аспен.

– Я не хочу, чтобы ты сегодня об этом думала, – говорит Ма. – Мы сами с этим разберемся. – Она не делает ударения на «мы», но это слово меня согревает.

– Прости, что вам приходится иметь с ней дело. С Аспен.

Ма растирает таро в пасту – так положено.

– Она позвонила мне сегодня и спросила, получила ли моя дочь письмо. «Моя дочь». Она что, имени твоего произнести не может?

– Аспен тебе позвонила? Хотя я уже вернулась?

Ма замечает мое выражение лица и дотрагивается до моей руки.

– Она же мать. Ее ребенок умер, и сегодняшний день – самое болезненное напоминание об этом. В первую очередь Квентин был ее сыном. Потерять ребенка для родителя страшнее всего. – Всем своим существом и действиями мама показывает мне, насколько она добрый человек и как мне до нее далеко.

– Квентин всегда ездил к ней накануне своего дня рождения. Всегда находил для нее время. – Я не ожидала, что в этих словах прозвучит столько обиды.

– Это правильно, и он молодец, что так делал, – говорит Ма. – Квентин иногда ошибался, но сердце у него было доброе.

Я открываю было рот вступиться за мужа, но вспоминаю обручальное кольцо, которое теперь у Аспен, и смыкаю губы.

– Ты помнишь, как он попросил у папы моей руки?

Ма смеется.

– Как такое забудешь? Он ведь сказал папе, что будет «не против» «религиозной» церемонии, если папе так хочется… Мне пришлось успокаивать Натаниэля, чтобы он не выставил твоего жениха из дома.

Я смеюсь вместе с Ма. Смех бодрит и в то же время опустошает.

– Квентин так волновался перед знакомством с вами.

– Да, по нему было заметно. У Квентина руки дрожали, когда он чашку с чаем поднимал. Так я поняла, что у него серьезные намерения. Что он по-настоящему тебя любит. Помню, как сказала твоему отцу: «Ha hu ru onwe ha n'anya»[90]. Знаешь, что папа мне ответил?

Я мотаю головой.

– Он спросил: «Убережет ли эта любовь мою дочь?» Он всегда за тебя переживал и тогда еще не знал Квентина. Но в конце концов понял, что я была права.

Я помню тот день. Выйдя от родителей, Кью, разумеется, опоздал на встречу со мной, и к тому моменту, как он явился, я уже успела отправить ему два текстовых и одно сердитое голосовое сообщение. На лице Квентина был написан триумф. Я тогда не поняла, чему он так радуется.

Мы кладем в кастрюлю раков, бульонные кубики, перец, пасту из таро и горький лист и смотрим, как пар затуманивает окна. Ма ловко разжигает камин, и мы едим в гостиной.

– На здоровье, – говорит она моему животу.

30

Самоубийство супруга открывает вам неприглядные стороны человеческой натуры. Смерть всегда вызывает вопросы, и главный из них – как? Когда речь идет о суициде, люди с большим трудом сдерживаются, чтобы его не задать. Им хочется знать подробности. Как все произошло. И где. Получить хронологический отчет о том, что было дальше. Какого цвета и плотности была выпавшая наружу требуха.

Я поскользнулась в крови Квентина. Так ее было много. Я сделала пару шагов и только потом поняла, что это у меня под ногами, на что я смотрю. И задалась вопросом, долго ли Кью себя кромсал, прежде чем добрался до цели и наконец обрел покой. Он лежал на спине. Бледный. Вокруг алым гало собралась кровь. Губы у Квентина были синие, волосы, как всегда, закрывали глаза. Видимо, привычки живут дольше нас. В те секунды безмолвия перед тем, как мой мир рухнул, я взяла Кью за руку, перевернула ладонь и натянула рукав поверх ран, которые он себе нанес. Его глаза были закрыты, бедро рассечено. Я легла рядом – что еще мне оставалось делать? Я почувствовала, как от крови мужа намокли сначала джинсы, потом ноги. Я позвонила папе. Меня накрыл шок, и я лишилась голоса. Папа вновь и вновь повторял мое имя, пока я не сумела рассказать ему, что произошло. Орудие самоубийства было на месте. А объяснения – нет.

Квентин был тем еще любителем впадать в отчаяние. Некоторые перемещаются по жизни, оставляя едва заметную рябь, но Кью являл собой приливную волну. Он обожал широкие жесты. Уговорил меня купить огромный дом-развалюху. Когда я устроилась в «Свой круг», Кью прислал мне в офис сотню белых роз. Иногда