Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Надеюсь, она сама вернется.

– Разве что в сопровождении твоей подружки.

– Шивон мне не подружка.

– А она об этом знает? – Дрю не успевает ей ответить – Луиза кивает в мою сторону. – Ты как, леди?

– Кто бы знал, что тако могут приносить столько страданий? Очень вкусно было, – жалуюсь я.

– Ты в тако острый перец добавляла?

– Двойную порцию халапеньо, – признаюсь я.

– Ну, значит, это перец тебе привет передает, а нам всем теперь это слушать. Пойдем, добудем тебе стакан молока.

Я выхожу за Луизой в коридор.

Позже я вспомню, как во время полета воздух просвистел у меня в ушах, а в голове пронеслась мысль: ну что за позор, а? После прошлого падения я узнала, что беременна, а после этого, возможно, узнаю, что уже нет – вот о чем я думаю, лежа на земле. Я слышу возглас Луизы, слышу, как она роняет сумку, а сама бросается ко мне. Подруга сгибается надо мной, и я пытаюсь отшутиться – все так делают, когда падают на публике, дурацкий рефлекс. Я пытаюсь убедить Луизу, что все нормально, даже поднимаю руку помахать Зои и Дрю, которые только показались на верху лестницы. Но тут Луиза кладет руки мне на колени и говорит: «Леди, у тебя кровь идет», и тогда я замечаю красные пятна на своих светло-серых спортивных штанах, перевожу взгляд на Луизу, ищу в ее лице привычную невозмутимость. Но той и след простыл.

В машине скорой помощи мне сообщили, что в больнице королевы Шарлотты и Челси принимают и беременных, и тех, кто уже в родах. Эти слова, которые вообще-то нацелены утешать, пролетают мимо моих ушей – я оглохла от шока и страха. Моим голосом становится Луиза – она забрасывает бедного, ни в чем не повинного парамедика автоматной очередью фраз на испанском. Рассказывает, как я упала, называет приблизительный срок беременности и требует, чтобы мне выдали еще одно одеяло. Пока меня загружали в машину, Луиза пыталась успокоить плачущую Зои, убеждая Дрю отвезти ее домой. Моя подруга ни на секунду не потеряла самообладания. Ужас, который я увидела в ее лице, оказался мимолетным, и не могу сказать наверняка, но, кажется, Луиза могла бы установить мир во всем мире, имей она для этого полномочия.

– Все будет хорошо, леди, – сообщает она мне уже в приемном отделении, и мне нравится, как ее тембр меняется, подстраиваясь под обстоятельства. Ее любовь выражается не словами. Луиза транслирует чувства с помощью интонирования. – Скажи, кому позвонить?

В тот день, когда я узнала, что беременна, Глория промчалась по больничным коридорам и явилась ко мне запыхавшаяся и слегка раздраженная. Я была благодарна ей, но то была приглушенная, не слишком искренняя благодарность, какую вы проявляете, зная, что отношения между вами вряд ли когда-то изменятся, что старшая сестра всегда будет любить вас по-своему – не идеально, но всегда. Вы не ожидаете, что годы взаимозаботы падут жертвой, когда ваше непробиваемое упрямство схлестнется с упрямством сестры. Я хочу, чтобы Луиза позвонила Глории. Не думала, что однажды наступит день, когда я буду гадать, придет ли та на мой зов. Человек, в котором я нуждаюсь больше всего, мертв. Человек, которого я хочу видеть, воздвиг вокруг себя стены, и мне, боюсь, их уже не разрушить. Я прошу Луизу позвонить родителям.

Луиза производит столько шума, что сотрудники больницы выносят ей предупреждение. Ее метод срабатывает – вскоре после нашего прибытия приходит врач. Она задергивает занавеску вокруг койки. Доктор Джонсон, с виду хоть и не злая, обходится без стандартных любезностей. Она здоровается со мной, но речь о погоде не заводит. Просматривает бланки, которые мне велели заполнить. Сообщает, что она акушер-гинеколог, а не дежурный врач. У доктора Джонсон пучок из кос на затылке и добрые глаза, она задает мне вопросы, на которые нужно отвечать, – например, почему я не помню дату последних месячных и когда в последний раз сдавала мазок на цитологию. Опять-таки, доктора Джонсон не назовешь грубиянкой. Тон у нее спокойный, не раздраженный, она не притоптывает своими лоферами от нетерпения, но я все равно начинаю рыдать – шок сменяется упадком духа. Доктора Джонсон это не смущает. Она выходит из моего отсека, возвращается с коробкой бумажных платочков и молча протягивает ее мне. Я объясняю, что в начале года мой муж умер и поэтому я кое-чего не помню – например, дату последних месячных. Доктор вновь проглядывает бланки, видимо, перечитывает мои имя и фамилию и складывает одно с другим. Делает какую-то пометку.

– Хорошо, миссис Езенва-Морроу. Давайте-ка вас осмотрим.

Услышав на допплере обнадеживающее сердцебиение ребенка, я заливаюсь слезами, эмоции захлестывают – и в этот момент прибывает Ма. Я слышу ее голос за дверью кабинета УЗИ, затем чувствую мамины прохладные ладони на щеках. Она наклоняется и целует меня в лоб. Мы всматриваемся в зернистые очертания ребенка на экране, и я представляю себе лицо Квентина, его восторженное изумление. Он, сам того не зная, упустил этот момент, и я даже не могу передать ему свою радость с помощью слащавого рассказа или фотографии с ультразвука – сделать такой снимок было бы не по силам даже Кью. Подобные моменты становятся частичкой вас, отпечатываются на маленькой вечности вашей жизни. Все это – допплер, черно-белое месиво на экране, холодный гель на коже, приглушенные восклицания Ма и пустое место там, где должен был стоять мой муж, – навсегда вплелось в мое существо. Невыносимо. На долю секунды – невыносимо. Я ненавижу и люблю Квентина в равной мере.

Говорят, все хорошо, но нужно остаться в больнице на ночь для наблюдения. Меня переводят в палату, и Ма составляет список вещей, которые сделают пребывание здесь менее томительным. Она уезжает и привозит мне пижаму, самый просторный и приятный на ощупь шелковый чепчик для сна, тапочки, кардиган Кью и несколько шпажек с шашлычками суя, которые успела пожарить перед тем, как ее сюда вызвали. Я остаюсь наедине с фотографией Малыша Езенва-Морроу. В дверях возникает Луиза с пластиковой чашкой чая, которую тут же выбрасывает.

– Ну наконец-то. Иисусе, леди, тебя тут все оберегают, будто ты Бейонсе какая-нибудь. Можно подумать, не я тебя сюда привезла. Правда, они, наверное, увидели, что приехал этот тип, и решили поостеречься. – Луиза показывает большим пальцем себе за спину, а там Дрю – он заходит в палату с таким видом, словно ему здесь самое место, иначе и быть не может.

– Да блин, считай меня неравнодушным гражданином, – ворчит Дрю. – Как себя чувствуешь, Мэри?

Я показываю Луизе и Дрю снимок с