Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

горем, от которого так тошно, что я чувствую во рту его дурной привкус. Сегодня был бы тридцать четвертый день рождения Квентина – и, е-мое, невозможно не думать об иронии всей этой ситуации. Я так долго волновалась, что Кью меня бросит, но вот он мертв, а я ношу в себе тот единственный аргумент, который почти гарантированно убедил бы его задержаться. Я бы с радостью отпустила мужа, если бы это значило, что он и дальше будет скитаться по миру – хоть и без меня. Я ощущаю то же, что и в самом начале, в первые дни после его самоубийства – словно я тоже умираю. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Мой телефон отключен. А знаете, что самое худшее? Я проснулась утром и на секунду забыла, что сегодня день его рождения. Забыла, что сегодня не будет ни отеля, ни смеха. Я все дальше ускользаю от Кью, как бы ни старалась цепляться за мучительную действительность. Прижимаю кулаки к глазам – подступают слезы. Меня вновь придавливает осознанием: я больше никогда его не увижу. Никаких больше дней рождения. Квентин застыл во времени, ему навсегда тридцать три.

Поднять голову с подушки и сделать хоть что-то, отличное от лежания в свинцовом тумане страданий, кажется немыслимым, невозможным. Но я беременна. Торговаться с нерожденным подопечным я не хочу, но у меня нет выбора. Лондонский день пробивается в кухонные окна. Солнце по-хамски сияет, беспардонно заливает жизнерадостным светом мой маленький темный мирок. Я ем яичницу-болтунью. В этой тарелке Кью любил приносить завтрак мне в постель. Тарелка выскальзывает у меня из рук и разбивается о кафель. Там я ее и оставляю. В гостиной память наотмашь бьет меня воспоминанием, как муж безвольно лежал на диване, настолько ослабший от гриппа, что не мог подняться в спальню. Я дежурила рядом. Варила ему суп и заставляла пить воду. Опускалась на колени, чтобы поцеловать в горячий лоб. В этом доме нет безопасных комнат, где я могу побыть без Кью. Я выхожу на крыльцо и наступаю на очередное письмо от Аспен.

На линии Дистрикт технический сбой, я добираюсь до общественного центра к самому концу занятия живописью, и мне с трудом удается сохранить самообладание. Дрю стоит на крыльце и набирает сообщение на телефоне. Если удастся прошмыгнуть мимо него, то я, возможно, еще успею попасть в Фисташковую комнату, сделать пару штрихов и хоть на время вытащить себя из болота воспоминаний. Но мне, как обычно, не везет.

– Что случилось, Мэри? Ты не пришла, и меня трижды за день назвали cabrón[84].

Дрю модником не назовешь, но он всегда одет аккуратно, как все любители повседневной одежды спортивного стиля. Однако сегодня на нем мятая футболка. Лицо в щетине.

– Ты забыл, как утюг включается? – пытаюсь отшутиться я.

– Времени не было, – загадочно отвечает Дрю. – У тебя все нормально? Мы тут, конечно, успели полюбить твой слегка отдающий бездомностью вид, но сегодня ты выглядишь как-то особенно… неважно.

Я понимаю, что Дрю говорит это из соображений заботы, и, учитывая его привычку поддевать окружающих, мне стоило бы порадоваться, но сегодня день рождения Кью, и передо мной должен был быть он. Дрю, со своей щетиной, в неглаженой футболке, воплощает собой все, чем не является Кью. Дрю жив, способен вдохнуть нетипично теплый лондонский воздух, засунуть телефон в задний карман и сказать вдове, что она выглядит неважно. Способен существовать. И сегодня для меня это оскорбительно. От одного лишь его вида у меня сводит живот. Я разворачиваюсь уйти, но тут на крыльце появляется Луиза – она резво сбегает по лестнице и показывает пальцем на Дрю.

– Я не знаю, что там у тебя, cabrón, за мутки с этой девицей Шивон, но если она еще хоть раз у меня что-то про тебя спросит, я вам обоим надаю по морде. – Луиза замечает меня, и выражение ее лица чуточку смягчается. – Ты как, леди? Куда сегодня пропала?

Я открываю рот.

– Я…

– Алло! – Дрю вскидывает руки. – Никаких муток у меня с ней нет. Шивон – мать лучшей подруги моей дочки, и ей, видимо, не очень понравилось, что я отказал ей, когда она ко мне подкатила.

– Подкатила к тебе? Ты хочешь сказать, она с тобой заигрывала, типа? – фыркает Луиза.

– Ты серьезно не веришь, что женщины считают меня привлекательным? Мэри, вот ты же считаешь, правда?

– У тебя есть дочь? – спрашивает Луиза.

– Понимаю, Луиза, это не стыкуется с твоей теорией, будто я – нечто вроде инцела.

– Да нет. У многих женщин есть дурная привычка заводить семью.

– Нет, ну ты слышишь эту фигню, Мэри? Я просто хотел угоститься вкусняшками из бумажных пакетов, но даже в твое отсутствие мне достались одни оскорбления.

Луиза подходит ко мне.

– Послушай, заткнись на секундочку, будь добр? Ты не заметил, что она молчит? У тебя все нормально? – Она понижает голос: – Малыш цел?

– Сегодня день рождения мужа, – шепчу я. – Зря я сюда пришла.

Луиза кивает. Берет меня за руку. Они с Дрю дожидаются, когда подъедет мой «Убер». Садясь в машину, я все еще слышу их.

– У нее все хорошо? – спрашивает Дрю у Луизы.

– Ей не стоит сейчас здесь быть. Она… – И тут дверь захлопывается.

Я закрываю за собой входную дверь – дома по-прежнему тихо, но всюду ощущается призрак Квентина. По пути домой я молча утирала слезы манжетами толстовки, пока Селах, мой водитель, не достал из бардачка и не передал мне запечатанную упаковку бумажных платочков. Письмо Аспен исчезло с крыльца, а в гостиной возникли букеты. Подсолнухи от Нейта, пионы от Би, пышные оранжевые лилии от Ма с папой и коробка «вечных» роз. Я вынимаю карточку.

Мысленно сегодня с тобой. Любим тебя.

Алекс, Глория, Элли и Бен

– Не знаю, где вы, дети, находите такие красивые цветы, – произносит Ма у меня за спиной, и я вздрагиваю. Я не заметила, что она сидит на диване, в одной руке – очки для чтения, в другой – газеты. – Алекс сказал, эти розы два года простоят. Поразительно.

– Привет, Ма. Что ты здесь делаешь?

– Я предупредила всех, что приду. Сегодня тяжелый день. Kedu?[85]

– Ты вспомнила?

– Ева, поди сюда. Присядь. – Ма перекладывает газеты на журнальный столик. – Мама говорила, что у тебя телефон не работал, когда она пыталась тебе дозвониться. Я сказала ей, что сегодня у тебя тяжелый день. Я сомневалась, что ты сегодня вернешься. В этот день ты всегда где-то еще.

Я ложусь маме на колени. Я не догадывалась, что