Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

в этом деле. Никто не предается отчаянию с такой неистовостью. Отпрашиваясь с каждой лекции, я сидела в туалете по десять минут и зажимала рот кулаком, чтобы никто не слышал, как я плачу. Я не отвечала на звонки Ма. Позорила саму себя – женщину и феминистку. Когда меня одолели три инфекции сразу и Ма едва не примчалась ко мне в кампус, я сочла это карой за то, что пролила столько слез по какому-то парню.

Все началось со старого доброго гриппа, который быстро перерос в бронхит, но, поскольку страданий на мою долю выпало явно недостаточно, в довершение всего у меня развилась бактериальная ангина. Я лежала в постели с температурой тридцать восемь, выкашливая сгустки вязкой желто-зеленой слизи и трясясь от озноба. Пропускала и лекции, и семинары. В конце концов пришлось отправить мою подругу Мари в аптеку за антибиотиками, на которые я возлагала большие надежды и молилась, чтобы таблетки принесли хоть какое-то облегчение. Ждать было тяжко, и я уснула в луже собственного пота, а проснувшись несколько часов спустя, обнаружила, что у моей постели сидит Квентин с пакетом лекарств в руках. Он окунул тряпочку в миску с водой, и, пока я силилась понять, дошло ли уже до галлюцинаций или он все же реален, Кью положил тряпочку мне на лоб и поднес к моим губам стакан с водой.

Мы долго молчали, но в конце концов я не выдержала – даже несмотря на свое ослабленное состояние.

– Что ты здесь делаешь? – прохрипела я со всей яростью, на какую способна женщина, переживающая предательство и три болезни сразу.

– Я… Я совершил ошибку, – насупившись, ответил Кью.

– Да, это я уже слышала.

– Нет, я… Ошибкой было уйти. Я не знаю, зачем я… Прости.

– Мне слишком плохо, чтобы слушать извинения. С чего ты взял, что я хочу тебя видеть?

– Ни с чего. – Выглядел Квентин так же паршиво, как я себя чувствовала. – Хочешь, уйду?

Я соврала ему – сказала, что хочу, и, утомившись от этого разговора, почти немедленно заснула. А когда проснулась, он снова был рядом.

– Я тебе суп принес, – сообщил Кью.

Так и повелось. Кью дежурил у моей постели, сидя на полу. Заставлял пить антибиотики. Сделал мне рисовый пудинг и, когда я не смогла его проглотить, купил еще супа и накормил меня им с ложечки. Квентин под диктовку набирал сообщения моим родителям, одалживал у друзей конспекты лекций и старательно переписывал, чтобы я могла воспользоваться ими после выздоровления.

Через десять дней симптомы пошли на спад, и я, усевшись в кровати, взялась за чтение «Дневника незначительного лица» Гроссмитов, потому что угроза остаться с «хвостами» была весьма реальна. Близились сроки сдачи эссе, и, поскольку задания мы получили еще в начале семестра, приемлемым основанием для поздней сдачи могла стать разве что Эбола. Одолев три страницы, я поняла, что шансы вовремя дочитать книгу и написать аргументированный, вдумчивый отзыв близятся к нулю. Я забила панику; вернувшийся с обеда Кью обнаружил меня в позе эмбриона, я что-то невнятно бормотала о двух с половиной тысячах слов, которые надо сдать через семьдесят два часа.

– Ева. – Он принес суп. – Что случилось?

– Я должна была окончить универ с отличием, – проговорила я.

– Ага… – Кью осторожно приблизился, не до конца понимая, к чему все идет.

– А потом этот грипп… ангина… мокрота…

– Ты решила, что не окончишь универ с отличием… – Квентин поставил суп на письменный стол, – …потому что заболела. На первом курсе. Когда достаточно просто получить «зачет»? – Ему было не понять ледяной ужас, охватывающий при мысли, что ты не лучшая, поскольку необходимость стать таковой тебе вбили в голову родители-африканцы. Кью начал разматывать шарф и лишь тогда заметил, в какой я панике. – Ох, блин. Эй. – Он сел рядом со мной и притянул мое по-прежнему безвольное тело к себе. – Еще не все потеряно.

Я всхлипнула ему в свитер.

– На-ка, держи, – сказал он через некоторое время. И протянул мне бумажный платочек. – Высморкайся.

Я послушалась и, пока Кью ходил выбрасывать мои сопли, взяла себя в руки.

– Мне нужно эссе сдать через три дня.

– Ага. Джордж Гроссмит, да?

– Откуда ты знаешь?

Он покопался в рюкзаке, извлек из него томик и вручил мне.

– Я, конечно, не филолог, – сказал Кью, – но с помощью одного второкурсника и конспектов твоих приятелей сделал тут некоторые пометки и кое-что выделил. – Он протянул мне тонкую папку с исписанными листами. – Это должно помочь тебе начать. Надеюсь. Твой препод не разрешил сдвинуть срок сдачи. Я пытался его уговорить.

И да, зря я позволила Квентину так легко отделаться; нужно было или вообще его отвергнуть, или, на худой конец, настоять, чтобы он перечислил список причин, почему вдруг передумал. Но я была благодарна, что Кью вернулся и, выступив в роли сиделки, продемонстрировал и раскаяние, и любовь. Меня поразило, как он играючи нашел обратный путь к моему сердцу, по сути, написав за меня эссе. Я испытывала облегчение, просыпаясь и видя, что он все еще тут, опасливо поглядывает на меня из-под своей челки, словно я могу исчезнуть или передумать и выставить его из своей комнаты и жизни. До чего жалко я себя повела. Глория меня бы за такое распяла. Поэтому я ничего никому не сказала. Я прижала к себе записи Кью и ощутила, как мои чувства к нему вырываются из-под контроля, и, подобно дикой лошади, что дождалась нужного момента и перескочила через забор, эти эмоции, оказавшись на воле, растоптали меня всмятку.

Я так и не забыла день, когда Кью бросил меня, и последовавшие за ним недели отчаяния, но прикусила язык и не стала расспрашивать, почему он так поступил и чем был занят, пока я рыдала в голос и переживала, что от горя у меня откроется язва желудка. Мне хотелось получить ответы, но я не могла подступиться к Квентину с вопросами, ведь это подразумевало риск вновь его потерять – и я была уверена, что во второй раз такого не вынесу. Я ждала, когда он сам поднимет тему, но Кью этого так и не сделал. Только завел привычку смотреть на меня как на птичку, которая вспорхнет и улетит прочь, если совершить какое-то резкое движение. По ночам он обнимал меня так, будто я вот-вот испарюсь.

Сейчас, поскольку ответов у меня так и нет, поскольку Кью исчез из моей жизни столь же непринужденно, как и тогда – разве что в этот раз точно навсегда, я цепляюсь за подобные воспоминания, раздуваю их до знаков-которых-я-не-замечала и