Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

так и лежу в постели и, да, продолжаю разглядывать фотографию ноги, и через некоторое время Глория, устав от бойкота, звонит мне и спрашивает, почему я не желаю воспользоваться советом родителей.

– Еще буквально вчера мама с папой – нейрохирург и эндокринолог, на секундочку, – верили, что «нашими молитвами все наладится». С чего вдруг такая перемена? – спрашиваю я у сестры.

– У тебя есть варианты получше? – бросает Глория и отключается.

Я не жду, что кто-то меня поймет. Одиночество – вот что я чувствую. Огромное, необъятное, всепоглощающее одиночество, которое зародилось во мне на острове Мэн, а здесь расправило крылья. Каждый день я живу с ощущением, будто проснулась и обнаружила, что моя рука ночью отделилась и куда-то сбежала. Я задаюсь миллионом вопросов, пока меня не накрывает осознанием реальности. Выблевываю витамины для беременных и мечтаю, чтобы руки Кью гладили мою спину. Никто меня не понимает, поэтому я считаю, что имею полное право пялиться на собственную фотографию и пренебрегать мытьем.

Все это продолжается до тех пор, пока не звонит бабуля и не говорит: «Ева. Ozugo», для убедительности повторяя последнее слово. «Ozugo». Хватит.

Чиниере Езенва изобрела новый способ заплетать косы, открыла сеть престижных парикмахерских в Нневи[74], выучилась на акушерку и, видимо, заскучав, родила и воспитала на пару с мужем Очудо шестерых детей. Одним из них был Натаниэль Нвачукву Езенва – то бишь мой папа. Из всех моих бабушек и дедушек до сих пор здравствует только бабуля Чиниере. Она по-прежнему живет в доме, который муж выстроил для нее и детей, и дважды в год мы, внуки, получаем от нее бумажные письма в голубых конвертах, хотя тетя Грейс давно научила бабулю пользоваться электронной почтой и купила ей айфон, чтобы мы могли звонить ей в «Вотсап» или «Фейстайм» и смотреть, как она хмурится, сидя под деревьями манго у себя в саду.

С бабулей связаны воспоминания о том, как я чистила плантаны для жарки в кухне у нее дома, когда Ма с папой привезли нас в Нневи напомнить: наши корни – вовсе не в британской земле. У бабули были девчонки-помощницы по хозяйству, но жарить плантаны она не доверяла никому. Бабуля показала мне, как правильно снимать с них кожуру и под каким углом нарезать. Она напевала тихим голосом и дала мне попробовать пальмовое вино из своего стакана. Я завидовала кузинам, которые жили недалеко и могли частенько захаживать к ней в гости. Она гладила их по голове и благодарила, когда те приносили ей гостинцы или просто заглядывали напитаться умиротворением, которое она излучала и передала по наследству папе. В Англии я тосковала по ней, десятки раз перечитывала ее письма и все их сохранила. Читай книги, внушала мне бабуля, и добейся чего-нибудь в жизни. Когда у Гло была свадьба, бабуля приходила в себя после малярии, но ради моего бракосочетания она села на самолет в сопровождении трех тетушек и с почетного места наблюдала, как я обмениваюсь кольцами с Квентином.

– Он хорошо с тобой обращается? – спросила она меня тогда.

– Хорошо, nnenne, – ответила я, а бабуля кивнула мне и улыбнулась.

– Красивый он. Но не такой красивый, как твой дедушка.

Дедушка Очудо умер задолго до того, как у папы родилась я. У меня не было возможности сохранить воспоминания о нем, но есть фотография с застывшим папой на его похоронах. Как старший сын, папа должен был поддерживать всех остальных. И сам погоревать мог лишь в моменты, когда те, что рассчитывали на него, находили утешение у кого-то другого. Папа, по сути, был еще ребенком, когда его отец безвременно почил. Бабуля Чиниере знает, каково это – разглаживать прохладные простыни, на которых больше не спит твой любимый. Знает, каково это, когда будущее обращается в прах. Она все понимает.

Бабуля произносит свое «ozugo», ее голос вылетает из гостиной дома в Нневи и пересекает полмира, а я сажусь в кровати и прислушиваюсь к ней. Некоторые голоса становятся старческими, но только не голос моей бабули. Он звучит так же ясно, как в те дни, когда она зазывала нас домой с улицы.

– Твой отец говорит, ты больше не встаешь с постели.

– Просто мне очень грустно.

– Грусть – не повод перестать жить, моя дорогая.

– Я не знаю, как жить дальше.

– Восстань. Это не значит, что ты перестала его любить. Твой парень, он был вежлив, и я верю, что он тебя любил. Но, дитя мое, разве можно до конца жизни пролежать в кровати?

– Хотелось бы.

– Ты тоскуешь по нему. И всегда будешь тосковать. – На долю секунды бабулин голос надламывается. – Но твоя жизнь принадлежит не только тебе, когда есть люди, которые тебя любят. Думаю, ты и сама это понимаешь. – Так она напоминает мне, что родительство – это навсегда, без вариантов, особенно когда ваш преуспевающий взрослый сын жалуется, что его дочка потеряла интерес к жизни. Бабуля совершает этот звонок не только ради меня, но и ради папы.

– Я пошлю твоей матери горький лист. Когда он придет, позвони мне по видео, и я научу тебя варить из него самый вкусный суп. Он придаст сил и тебе, и твоему ребенку. И вот что, дитя мое…

– Да, nnenne?

– Молись и слушайся родителей.

– Хорошо, nnenne.

– По-моему, все они шарлатаны, – заявляю я Нейту и Би – мы провели час, изучая буклеты психологов. Это что-то вроде извращенной версии свидания вслепую: выбранный кандидат получит привилегию отмывать эмоциональную рвоту, которую я извергну на пол его кабинета.

– Ты придираешься. Есть как минимум два вполне приличных варианта, и если уж их советует Ма, значит, все не так плохо. – Нейт передает мне буклет Калисы Ферранте, члена Британской ассоциации психологов и психотерапевтов.

– Это не психолог. Это персонаж из «Игры престолов».

Брат цокает языком и закатывает глаза.

– Окей, детка, но тебе надо выбрать хоть кого-то, – напоминает она мне. Би сидит на полу моей комнаты, потому что я до сих пор не «восстала» и все так же провожу в кровати большую часть времени. Тише едешь. – Если тебе не симпатичен ни один из тех, кого предлагает мама, давай тогда поищем онлайн и выберем того, кто тебе реально понравится.

Когда я позвонила Би и попросила помочь с выбором подрядчика для психологической помощи, всю неловкость как ветром сдуло. Через час подруга уже была у меня.

– Вам всем настолько не терпится запихнуть меня в терапию? Распалились-то как.

– Я, кстати, знаю, почему ты так сопротивляешься, – говорит Нейт.

Я поворачиваюсь к нему.

– Да неужто,