Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Ага, все понятно. Тебе страшно. Вот ты придешь и расскажешь кому-то о своих бедах – а что, если он тебе в ответ: «Ого, ты и правда ку-ку, неудивительно, что Кью свел счеты с жизнью»? Ты не хочешь услышать что-то подобное. Да и кто захочет? Но такого не случится, потому что это, блин, не твоя вина.

Тишину в комнате нарушает лишь возня Би – подруга залезает ко мне на кровать, и мы вместе молча пригвождаем Нейта взглядами.

– Что? – тушуется он. – Как хотите, в общем. Я-то знаю, что так оно и есть. – Брат выходит из комнаты, а мы с Би остаемся взирать друг на друга с отвисшими челюстями.

– Знает он, – наконец произносит она.

– Очевидно. – Поворошив буклеты, я тяжко вздыхаю. – Мне тут никто не нравится.

– Может, тебе для начала просто поболтать с ними? Ну, типа, просто поговорить, но с пользой для душевного здоровья.

– Да там и так ничего кроме разговоров не ожидается. Как думаешь, Аспен решилась бы на такое?

– Аспид? Пойти к психологу? Зачем, если она может просто зайти в даркнет и заказать там души шести сирот, чтобы напитать свою темную натуру?

– Аспен напитывает ее, угрожая мне и всем моим любимым людям.

Би сжимает мою коленку через одеяло.

– Ладно, детка, давай погуглим.

В конце концов я отвергаю все мамины варианты и соглашаюсь на групповую терапию в другом районе, где бываю редко и вряд ли встречу знакомых. Расспросы соседей – последнее, что мне нужно сейчас, когда с меня содрали эмоциональную кожу и все мои нервные окончания на виду. Ма с папой выслушивают эту новость и всеми силами стараются скрыть облегчение, Гло присылает эмодзи с большими пальцами – и все. Вечером накануне дня, когда мне предстоит отправиться в общественный центр района Хэммерсмит, я задыхаюсь от тревоги – так сильно, что когда Ма на следующее утро отдергивает шторы, мне по-прежнему не хватает воздуха. Ма улыбается с такой надеждой, что мой план отболтаться срывается еще до того, как я успеваю раскрыть рот. По пути в общественный центр я кручу в уме слова Нейта. Одно дело – когда в смерти Кью меня винит Аспен, столько сил убившая на то, чтобы навесить на меня ответственность за произошедшее, и совсем другое – когда кто-то, взглянув на ситуацию со стороны, подтверждает выводы свекрови насчет жизни, которую выстроили мы с Кью. И мне абсолютно нечем защищаться. Кью не оставил мне ничего, что я могла бы использовать в качестве доказательства своей правоты. Насколько сильна была его любовь, если он так и не смог впустить меня в душу и позволить разделить с ним его муки?

В коридорах общественного центра пахнет дешевым освежителем воздуха, антибактериальными средствами и старыми журналами. На информационных досках висят объявления о занятиях по мини-футболу, ярмарке искусств, сдаче квартиры-студии за девятьсот семьдесят пять фунтов в месяц (коммунальные услуги включены). Я бреду в сторону «Комнаты для досуга номер один», которую кто-то обозвал «Персиковой комнатой». На двери старая табличка с номером заклеена гигантским стикером с изображением фрукта.

Персиковая комната оправдывает свое название. Стены выкрашены в этот тошнотворный цвет, а от стандартного бежевого ковролина исходит столько статического электричества, что волосы на руках встают дыбом. Пластиковые стулья (тоже персиковые) расставлены кругом, и большинство из них занято разношерстной компанией таких же обездоленных. Я могла бы просто взять и уйти, купить большой комбо-обед в турецкой забегаловке, мимо которой прошла по пути сюда, и вернуться домой к моей кроватке и фотографии со ступней. Но, вспомнив о бабуле, сажусь на стул и жду. Нашего модератора зовут Барб. Она ростом под метр девяносто, у нее обесцвеченные концы волос и бюст, который может посоперничать даже с бюстом Глории. Барб сообщает, что она французская канадка и переехала в Лондон вслед за любимым.

– Если вам интересно, ушел ли от меня тот любимый, ответ на этот вопрос – да, – говорит Барб. – Но всего лишь к персоне по имени Саманта. – Она подмигивает и переплетает унизанные кольцами пальцы.

Формат у этих встреч простой. Барб молчит, а мы говорим. Правил не так уж много. Если мы будем относиться с уважением к остальным и любезно предупреждать о триггерах, прежде чем пуститься в рассказ о каком-то особенно травматичном опыте, можно изливать здесь столько боли, сколько заблагорассудится. У завсегдатаев с этим проблем нет, но те из нас, кто пока не освоился в Персиковой комнате, кто все еще привыкает к скорбной атмосфере этих встреч, почти не открывают рта. Единственное, что нас роднит, – это потеря, так себе повод для единения. Пришедшие сюда потеряли родителей, друзей, любимых, детей из-за самых разных причин, сломавших им жизни, но все здесь пытаются жить дальше. Я съеживаюсь.

– У меня такое чувство, что лучше не будет, – говорит рыжеволосая женщина. Она теребит носовой платок. – Каждый день я открываю глаза, но становится только хуже. Разве не должно в какой-то момент полегчать? Я так устала страдать. Мне хочется лучшей жизни.

Я слушаю, как эта бедная рыжеволосая женщина рассказывает, каково это – просыпаться каждый день, зная, что твоего трехлетнего сына забрала лейкемия. Женщина точно описывает все: опустошение, агонию, безумную надежду, что сын вдруг забежит в комнату и все станет как прежде. Я в пальто, но меня начинает знобить. Она здесь не одинока. Другие тоже потеряли любимых: кто-то умер от рака, кто-то в аварии, кто-то от старости. И только мой любимый покончил с собой. Если мне суждено было его потерять, почему не нашлось какой-то другой причины? Жестокая сторона суицида, причина, по которой самоубийство считается табу, – это вопросы, оставшиеся без ответов. Что могло бы удержать Кью? В какой момент мне стоило поступить иначе? Что со мной настолько не так, если муж не захотел жить ради меня?

– Бет, ты не больна. Не стоит описывать горе как болезнь, – вещает Барб авторитетным тоном. – У тебя есть право испытывать чувства, и эти чувства имеют право на выход. Со временем боль отступит, ведь именно так оно, время, и работает, но одна из главных проблем, когда горюешь и переживаешь потерю, это то, что многие думают, будто этот этап можно пропустить и вернуться к обыденности, словно эмоции не важны и не являются частью пути к этой самой «лучшей» жизни.

Бет плачет.

– Я по-прежнему слышу его по ночам. У сына была привычка: он болтал сам с собой после того, как мы укладывали его и выходили из комнаты. Я знаю, что его там